Городской голова. Том 3 - Роман Тард

У калитки Торговой четырнадцать стояла Прасковья Игнатьевна — она нас, видимо, видела с крыльца, вышла встретить. Невысокая старушка в чёрном платке, с тем же ровным деликатным лицом, что в апреле и в среду, когда я заходил с Кашиным и Красновым.

Я остановился на улице, сказал Анне:

— Аннушка. Я к шести вечера тебя заберу — пройду пешком до Морозкина, там у меня служебный разговор на полтора часа, потом сюда.

— Папа. А мне можно на пешком до дома вернуться без тебя? Мне как-то странно, что ты меня встречаешь.

Я остановился на её фразе. У Анны в её девятнадцать после полугода Петербурга была теперь привычка считать, что её провожание отцом до дома уже инфантильно. Это её взросление.

— Хорошо. Тогда я тебя не встречаю. Прасковья Игнатьевна тебя проводит до Соборной, дальше ты сама. До Соборной от Торговой пять минут, оттуда до нашего дома десять. Если устанешь — дай Прохору знак с пристани, он тебя на тележке довезёт.

— Договорились, папа.

Прасковья Игнатьевна:

— Барыня уже наверху ожидает. Прошу, Анна Павловна.

Это было — впервые в моём слышании. Прасковья Игнатьевна тоже первый раз называла Анну по имени-отчеству. Она и Варвара Алексеевна, видимо, говорили о ней между собой и сошлись на этой форме. Маркер: Анна для Прасковьи Игнатьевны — взрослая, не «дочка Стрешнева».

Анна зашла в калитку. Прасковья Игнатьевна закрыла за ней.

Я остался на улице секунду, посмотрел вслед. Анна шла по дорожке к крыльцу ровным шагом, не оборачиваясь. На крыльце — обернулась, помахала мне коротким петербургским жестом, как утром на пристани. Я кивнул в ответ.

Дальше я по Купеческой пошёл к Заречной.

Морозкин у себя на Заречной слободе живёт в большом каменном доме старого старообрядческого образца — три этажа, лестница широкая, окна на тенистую сторону. Он принял меня в зале на втором этаже, у стола под белой скатертью, с самоваром.

— Павел Андреевич. Заходите, садитесь. Я Вас сегодня ждал — Сычёв предупредил, что Вы зайдёте после Анны Павловны на полтора часа.

— Вы про Колесникова уже знаете?

— Знаю. Прохор у пристани — наш самый незаметный наблюдатель. Шесть марок заказного из Петербурга. «И. Г.» — это, по моим соображениям, скорее всего «источник Гордеева». Не имя. Если бы это был конкретный человек, в анонимном письме его бы по таким инициалам не подписали — слишком прозрачно.

— Сычёв склоняется к инициалам.

— Возможно. Подождём понедельника.

Морозкин налил мне чаю. Пар над стаканом. На блюдце — два кусочка тёмного сахара (он эту привычку — два, не один, не три — держит уже двадцать лет, с молодых купеческих сделок).

— Из Симбирска от Никиты сегодня записка с пристани — он остановился у моего родственника по льняной торговле. Завтра-послезавтра привезёт справку по Колесникову. Если выйдет так, как мы рассчитываем, у нас в понедельник-вторник будет всё.

— Что Никита везёт?

— Три вещи. Первое — реальная биография Колесникова. По чьей карточке он в Бережанск приехал, кто его знает, что он действительно делал в Симбирске зимой. Второе — был ли в Симбирске зимой господин с фамилией Раздольский, и сколько недель, и где жил, и с кем общался. Третье — Колесниковская типографская касса. У него она личная или арендованная, и если арендованная, то у кого. По третьему Никита будет работать через одного знакомого симбирского нотариуса, у которого свои связи с печатными лавками.

— Понятно.

Мы посидели несколько минут. Морозкин пил чай медленно, по-старообрядчески, маленькими глотками. Я тоже не торопился.

Через минут пять Морозкин, по своей привычке к людям, осторожно спросил:

— А как Ваша Анна? Вернулась хорошо?

— Хорошо. Сегодня в субботу у Варвары Алексеевны — она её пригласила.

Морозкин чуть улыбнулся. У него с зимы знание о Варваре несколько выросло — он её через свою сетку давно знает как одну из правильных женщин Бережанска, и о её визите узнал без удивления.

— Это, Павел Андреевич, у Вас будет интересный вечер — Анна о ней расскажет. Варвара Алексеевна женщина точная. Я её последние десять лет наблюдаю с разной дистанции. С Анной они должны хорошо встретиться.

— Я тоже так думаю.

Мы посидели молча минут пять. Морозкин в этот вечер — не рабочий, а просто соседский. Я это ценил.

К пяти я вышел от Морозкина. Идти по Заречной обратно через мост — двадцать минут. Я не торопился.

По дороге у меня в голове спокойно укладывалось то, что прозвучало у Морозкина. Никита везёт три вещи к понедельнику-вторнику. Сычёв в понедельник доложит про «И. Г.». До тридцатого июня — пять дней. К двадцатому июля по тридцатидневной норме — может прийти формальная бумага. У нас четыре недели на подготовку, из них три — пройдёт в режиме сбора информации, последняя — в режиме принятия решений.

Это работа, не подвиг. Спокойная.

На обратном пути я завернул к управе. Не по делу — просто проверить, что Сычёв ушёл, кабинет закрыт, всё в порядке. Эта привычка у меня в этом году осталась с зимы — обходить управу к концу субботы, как будто проверяю крышу собственного дома. Управа была закрыта. Прохор у крыльца, как всегда в субботний вечер, подметал тёплым флегматизмом.

— Барин. У меня для Вас весточка. Ваша Анна Павловна полчаса назад прошла мимо управы в сторону Торговой. Прасковья Игнатьевна за ней. Я их не остановил, чтобы не помешать.

— Спасибо, Прохор. Всё нормально.

— А я думал, чтобы Вы знали — у нас в Бережанске такие визиты редкие.

Я улыбнулся.

— Прохор. Ты у меня в этом году за всем следишь. Я ценю, не обижайся.

— Я не обижаюсь, барин. Я просто служу, как умею. У меня к вам один вопрос, если можно.

— Слушаю.

— У меня сегодня Сычёв забрал записку с уровнем воды и сказал — ваше дело по Колесникову идёт серьёзно. Я ему в ответ ничего не сказал, потому что не моё. Но я думал — если Вам или ему понадобится, чтобы я на пристани последил за Колесниковым ещё внимательнее, я готов. Без оплаты. У меня сейчас и так дворник, наблюдатель и измеритель. Один лишний негласный наблюдатель за пакетами — на ту же ставку.

Я посмотрел на Прохора. Он стоял с метлой в одной руке, шапка под мышкой, на лице — серьёзность работника, которому небезразлично дело.

— Прохор. Это, во-первых, ценное предложение.