Северный ветер - Алекс Крэйтон

— Не обессудь, посол, что задержу тебя на минуту, — сказал он, понизив голос настолько, что расслышать его мог только сам Дмитрий. — Хочу сказать тебе то, чего при государе да при всей Думе говорить не с руки. Ответ твой давешний мне понравился — умеешь ты, гляжу, выбирать слова там, где иной бы оплошал. Многие при дворе теперь станут расспрашивать тебя о разном — иные из любопытства чистого, а иные, — он сделал короткую паузу, — из расчёта. Казна пуста после Смуты, сам, поди, наслышан уже, а посольство твоё иным сулит прибыток немалый, коли дело до торга дойдёт. Так что берегись тех, кто станет к тебе особо ласков, — не всегда ласка та от чистого сердца идёт.

— Благодарю за предупреждение, боярин, — ответил Дмитрий, стараясь по интонации собеседника угадать, что стоит за этими словами: искреннюю заботу или же нечто иное. — Могу ли узнать, с кем имею честь говорить?

— Успеешь ещё узнать, — ответил тот с едва заметной, но не лишённой добродушия улыбкой. — Дела, что не в один день решаются, лучше и знакомить не в один день. А покуда — доброго тебе отдыха, посол, да поосторожнее выбирай, с кем откровенничать в первые дни. Москва — город гостеприимный, да только гостеприимство это порой с изнанкой бывает.

Он поклонился — коротко, без всякой чрезмерности — и скрылся в толпе расходившихся бояр прежде, чем Дмитрий успел задать ещё хоть один вопрос. Проводив его взглядом, отметив про себя, с какой лёгкостью этот немолодой, неприметный с виду человек растворился среди прочей знати, — и подумал, что за три с лишним года жизни в Японии он всё же успел научиться распознавать в подобной сдержанной незаметности не меньшую опасность, а иной раз и не меньшую пользу, чем в самой пышной знатности.

За стенами Грановитой палаты, когда Дмитрий и его немногочисленная свита вышли наконец на морозный воздух Соборной площади, уже сгущались зимние сумерки, а над кремлёвскими башнями, там, где ещё недавно светилось бледное зимнее солнце, разгоралась россыпь первых, самых ярких звёзд. Хатта, поравнявшись с ним у самого выхода, произнёс негромко, с той сдержанной, но искренней теплотой, что редко позволял себе показывать на людях:

— Кажется мне, Дзимитори-доно, путь наш достиг наконец той цели, ради которой был начат. Что же теперь?

— Теперь, друг мой, — ответил Дмитрий, оглядываясь в последний раз на золочёные купола, темнеющие на фоне вечереющего неба, — начинается, пожалуй, самое трудное: не доехать до цели, а суметь удержать то, чего мы этим путём достигли.

И, не сказав больше ни слова, оба медленно двинулись прочь через опустевающую уже площадь — туда, где ждал их отведённый двор, тёплый ужин и первая за много дней ночь без тревоги о завтрашней дороге.

За ужином на посольском дворе, куда подали на этот раз не монастырскую скромную снедь, а настоящее московское угощение — жирные щи, гречневую кашу с грибами, чёрный ржаной хлеб и печёную рыбу, — Хатта, впервые за весь день позволивший себе снять шлем и устало опустившийся на лавку, долго молчал, прежде чем заговорить.

— Тяжёлый был день, Дзимитори-доно, — произнёс он наконец, разминая затёкшие от долгой неподвижности плечи. — Тяжелее иного сражения, сказал бы я, хотя меча сегодня никто не обнажал.

— Согласен с тобой, друг мой, — ответил Дмитрий, наливая себе горячего взвара из стоявшего на столе кувшина. — В бою хоть врага видишь ясно. А здесь — поди разбери, кто тебе друг, а кто улыбается, дожидаясь удобного часа.

— У нас при дворе сёгуна то же самое, — заметил Хатта с невесёлой усмешкой. — Видно, придворные всех земель одинаковы, что в Эдо, что здесь.

Гаврила, вошедший в горницу с очередной охапкой дров для печи, услышав последние слова, естественно ничего не поняв по японски, но видно уловил суть по их задумчивому тону, потому что замешкался у двери, а затем, набравшись смелости, тихо произнёс:

— Не в обиду будь сказано, боярин, да только слышал я краем уха, кто тот боярин, что тебя после приёма задержал. Фёдор Иванович это, из ближних государевых советников — из тех, чей род ещё при прежних государях в силе был, а ныне вновь в гору идёт. Осторожный человек, о таком у нас говорят: воду в ступе не толчёт, а всё своё возьмёт.

Дмитрий, поблагодарив подьячего за сведения — сведения эти, произнесённые вполголоса и с явной опаской, что кто-то мог подслушать, показались ему куда ценнее иных официальных наставлений. Осторожный человек, что своё возьмёт, — не самая приятная характеристика для того, кто уже успел начать с ним разговор наедине в первый же час пребывания при дворе.

Уже вечером, оставшись один в отведённой ему тёплой горнице посольского двора, Дмитрий долго сидел у слюдяного оконца, глядя на далёкие, едва различимые в темноте очертания кремлёвских башен, и перебирал в памяти события минувшего дня: детское, ещё не вполне сформировавшееся лицо молодого царя; ряды бояр в золочёных шубах, замерших между любопытством и суеверным ужасом; сухого, немолодого князя, чьё имя он помнил по учебникам истории; и, наконец, того неприметного боярина с его непонятным, но явно неслучайным предупреждением.

Он думал о том, что путь его — начавшийся много лет у чужих берегов, продолженный через самурайские кланы и придворные интриги сёгуната, а теперь приведший его, петляя через две совершенно разные жизни — этот путь, судя по всему, вовсе не завершался сегодняшним приёмом, как ему хотелось бы думать в минуту усталости. Напротив: приём этот, пышный и торжественный, был, кажется, лишь новой дверью — а за ней, он это чувствовал теперь так же ясно, как чувствовал когда-то приближение шторма в открытом море, начиналась совсем другая часть его пути, куда менее предсказуемая, чем самая долгая дорога через русские снега.

За окном, там, где кремлёвские стены сливались с чернильной темнотой зимней ночи, одиноко и глухо пробил колокол — то ли к вечерне, то ли просто отмечая свой урочный час, — и Дмитрий, услышав этот звук, впервые за много месяцев подумал не о будущем и не о минувшей дороге, а о простой, почти забытой уже мысли: что он, как ни крути, снова дома, пусть даже дом этот не узнаёт его и никогда не узнает.