Северный ветер - Алекс Крэйтон

обязательств покуда прямых, но и без отказа. Гостю нашему — почёт да пригляд равный оказывать, покуда всей правды об нём не дознаемся, — тут он взглянул на Фёдора Ивановича с видом человека, отдающего распоряжение вполне определённого свойства, — а дознаваться, боярин, поручаю тебе, коль уж ты первым усомнился в его правдивости: разузнай через своих людей в Архангельском да в иных северных городах, был ли в самом деле такой купеческий сын, каким он себя сказывает, да сгинул ли он вправду в море многие лета назад, как поведал. А до тех пор — пира в его честь не чиним, но и обиды никакой не чиним тоже: пусть видит гость, что Москва хоть и осторожна с чужаками, да не негостеприимна.

Совет на этом не окончился — ещё долго обсуждали частности: как быть с торговым путём через Архангельск, стоит ли допускать японских купцов и к иным городам, помимо северного, что отвечать на просьбу сёгуна о взаимном посольстве, — но главное решение, определявшее судьбу Дмитрия на ближайшие недели, было уже произнесено, и произнесено оно было в его отсутствие, теми самыми людьми, чьи лица он успел разглядеть лишь мельком за минувший день.

Дмитрий, ничего не подозревавший о том, что в эти самые минуты решается его судьба в стенах, отстоявших от торговых рядов не более чем на полверсты, тем временем миновал уже гостиный двор и, следуя указаниям неутомимого Гаврилы, направил сани к площади, что открывалась за торговыми рядами широким, расчищенным от снега пространством у самых кремлёвских стен.

— А вот и Пожар, боярин, — объявил подьячий с той же гордостью радушного хозяина, с какой показывал прежде и церкви, и ряды. — Так площадь эту в народе кличут, потому как горела она не раз дотла, да всякий раз заново отстраивалась. Иные, кто побогаче слогом, красной её величают — красивой то есть, по-нашему.

Дмитрий, ступив из саней на утоптанный снег площади, замер на мгновение, поражённый зрелищем, что открылось его взгляду, — зрелищем, которое он, при всей своей подготовленности к встрече со стариной, никак не ожидал увидеть настолько живым, настолько лишённым той музейной, отреставрированной стерильности, что он помнил по редким школьным экскурсиям в далёком уже, будто и не бывшем никогда будущем. Собор — тот самый, что он с первого взгляда узнал по фотографиям из учебников истории, хотя здесь, в этом веке, его называли иначе, собором Покрова, что на рву, — вздымался над площадью нагромождением пёстрых, будто вылепленных из леденцов луковичных глав, каждая из которых была расписана на свой лад: витая, точно карамельный жгут; чешуйчатая, точно рыбья шкура; гранёная и звёздчатая, будто нарочно вырезанная неведомым исполинским ювелиром. Здание это, при всей его несомненной, режущей глаз пестроте, показалось Дмитрию не столько причудливым, сколько удивительно живым — так, как бывает жива вещь, сделанная людьми, ещё не научившимися сомневаться в собственном праве на буйство красок.

Хатта, спешившись подле саней и приблизившись к Дмитрию тем неторопливым, чуть скованным шагом, каким шёл всегда, впервые за весь день не нашёл, что сказать вовсе — молча стоял, задрав голову, и разглядывал купола с тем выражением, какое Дмитрий видел на его лице лишь однажды прежде: в тот день, когда молодой Такэда впервые за долгую дорогу увидел море, ещё скованное прибрежным льдом, и не смог сдержать возгласа удивления, за что после долго извинялся перед старшими товарищами.

— В Киото, — произнёс наконец Хатта тихо, будто разговаривая сам с собой, — у нас есть храм, что зовётся Кинкаку-дзи, Золотой павильон. Он тоже поражает всякого, кто его видит впервые. Но красота его — красота тишины, отражённой в неподвижной воде пруда. А это, — он повёл рукой в сторону разноцветных куполов, — красота крика. Я никогда прежде не видел, чтобы столько цветов кричали разом с одной крыши, и не находил бы это уродливым, — а нахожу прекрасным. Не понимаю, как такое возможно, Дзимитори-доно.

— Я тоже не вполне понимаю, друг мой, — ответил Дмитрий честно. — Но, кажется, в этом и есть весь этот город: он не боится противоречить самому себе.

Гаврила, не поспевавший за разговором на чужом языке, но чутко улавливавший общее направление внимания гостей, счёл нужным пояснить со знанием дела:

— Собор этот царь Иван Васильевич, дед нынешнего государя, в честь взятия Казани поставил, полсотни лет тому с небольшим. Сказывают, зодчих, что его строили, ослепить велел после, чтобы нигде более такой красоты не поставили, — врут, может, а может, и правда, кто ж теперь скажет.

Именно в этот момент, покуда Дмитрий, поражённый и рассказом, и самим зодчим замыслом, разглядывал собор, до его слуха донёсся со стороны площади иной звук — не праздничный гул торговых рядов, к которому он уже успел привыкнуть, но нечто иное: низкий, нарастающий гул сгрудившейся толпы, прорезаемый время от времени зычным, хорошо поставленным голосом, читавшим что-то нараспев, на манер церковного дьячка, но с явно иным, куда более мирским содержанием.

— А там что за столпотворение, Гаврила? — спросил Дмитрий, указывая в сторону невысокого каменного возвышения, круглого, обнесённого невысокой каменной же оградкой, к которому и стекалась основная масса толпившегося на площади народа.

Гаврила, проследив за его взглядом, ответил с той же будничной, ничуть не омрачённой интонацией, с какой рассказывал о церквях и торговых рядах:

— Лобное место это, боярин. Оттуда государевы указы народу читают да иные объявления важные — вот и ныне, видать, дьяк какой-то указ зачитывает, коли народ сбежался.

Дмитрий, направившись вместе со свитой к этому возвышению, испытал странное, двоящееся чувство: та часть его сознания, что всё ещё помнила уроки истории и голливудские фильмы про средневековую Русь, ожидала увидеть высокий деревянный помост с виселицей или плахой, — и потому невысокая, сложенная из белого камня платформа, круглая, будто перевёрнутая чаша, с невысокими каменными ступенями и лёгкой оградой, более всего напоминавшая нечто среднее между трибуной и алтарём, показалась ему поначалу почти разочаровывающей в своей скромности.

— Гаврила, — спросил он вполголоса, стараясь не выдать голосом излишнего любопытства, — а верно ли, что здесь казнят преступников? Мне сказывали, будто на Лобном месте головы рубят.

Подьячий, услышав вопрос, покачал головой с видом человека, не раз уже опровергавшего это распространённое заблуждение:

— Врут, боярин, кто это сказывает, али путают со стороны. Место это для указов государевых поставлено да для иных торжеств — вот, помню, покойный царь Борис Фёдорович отсюда же народу крест целовал,