Северный ветер - Алекс Крэйтон

тихо, не сводя глаз с медведя. — В горах у нас такой же зверь по молодости чуть не задрал одного из моих родичей. Не могу взять в толк, как здешние люди ухитряются водить его на цепи, будто он не медведь вовсе, а собака.

— Терпением да кнутом, друг мой, я так полагаю, — ответил Дмитрий, — как и всякого, кого приручают против его собственной воли.

Дальше, за скоморохами, теснились балаганы — дощатые будки с пёстро расписанным пологом, из-за которого доносились то писклявые, нарочито искажённые голоса кукольного действа, то дружный смех зрителей, обступивших вход, где шло кукольное представление; торговцы горячим сбитнем расхаживали меж рядов с закутанными в тряпьё жбанами, зазывая покупателей тем особым, тягучим напевом, в котором самые обыкновенные слова о цене товара звучали едва ли не колыбельной песней; чуть поодаль пеклись прямо на угольях блины и пряники, и запах мёда, теста и печного дыма стоял над всей площадью такой плотной, осязаемой пеленой, что Дмитрий поймал себя на мысли: этот запах он, пожалуй, узнал бы теперь и через тысячу лет, доведись ему вновь оказаться на этом самом месте в любом ином веке.

— Государь, я гляжу, знатно вас нынче балует, — заметил Гаврила, оглядывая толпу с видом человека, искренне довольного тем, что его подопечным нашлось чем полюбоваться. — Не всякий год такую ярмарку в эту пору наши купцы собирают — а тут, вишь, слух о вас, видать, и до окрестных городов дошёл, торговый люд из самых дальних мест съехался, кто с чем побогаче, — авось заморские гости да весь их почётный караул кой-чего да прикупят.

Дмитрий, услышав это, не сдержал усмешки: расчётливость купеческого сословия, судя по всему, была здесь силой куда более постоянной и предсказуемой, нежели любые придворные интриги.

Толпа, следовавшая за ними от самых торговых рядов, к этому часу разрослась настолько, что напоминала уже не любопытствующих зевак, а нечто вроде почётного, хоть и стихийного, эскорта: мальчишки бежали впереди процессии, крича встречным «Басурмане едут, басурмане!»; бабы, всё так же крестясь при виде чёрных лаковых доспехов самураев, тем не менее вытягивали шеи из-за плеч соседок, чтобы разглядеть получше; иные из посадских мужиков, посмелее, подходили почти вплотную, разглядывая мечи самураев с тем же деловитым, оценивающим прищуром, с каким сами они, должно быть, разглядывали хороший топор на торгу.

Именно эта толпа, следовавшая за ними неотступной, гомонящей тенью, и привела их в конце концов прямиком к меховому ряду — том самом, где два дня назад Дмитрий уже слышал бойкие уговоры немолодого купца, звавшего его прикупить соболька.

— А вот и он, боярин! — узнал его тот же купец, дородный мужчина в добротном, крытом сукном кафтане, выскочивший из-за прилавка при виде знакомой уже свиты с той стремительностью, что выдавала в нём охотника, завидевшего долгожданную дичь. — Аникей Шестов, к твоей милости, коли запамятовал имя моё! А я ведь, боярин, чуял тогда — вернёшься! Купеческое сердце такое дело за версту чует!

Не успел Дмитрий и слова вымолвить, как по соседним прилавкам уже прокатилось оживление — соседние торговцы, завидев, что боярин иноземный остановился именно у лавки Аникея, тут же принялись, перебивая друг друга, зазывать его и к себе.

— Не слушай его, боярин, у него мех прошлогодний, молью траченный! — выкрикнул один, помоложе, из соседней лавки. — А у меня соболь — прямо с Сибири везён, свежий, ноне только привезли!

— Брешет он, боярин, врёт как сивый мерин! — не остался в долгу Аникей. — А ты глянь, глянь сам, каков мех — рукой погладь, шёлк, не мех!

Дмитрий, оказавшись в центре этой бойкой, почти яростной купеческой перепалки, невольно рассмеялся — впервые, кажется, за все три дня московского сидения по-настоящему, без той сдержанной, дипломатической осторожности, что не покидала его с самого приёма в Грановитой палате.

— Тише, тише, добрые люди, — произнёс он, подняв руку в примирительном жесте, — товару вашему хватит, чтобы всех оценить по достоинству, была бы у меня казна побогаче.

Он подошёл к прилавку Аникея, разглядывая развешанные связки мехов: тёмно-бурые, отливающие глубоким, почти чёрным блеском соболя; рыжеватых, пушистых куниц; белоснежных, будто вылепленных из самого снега, песцов. Взгляд его остановился на одной шкурке — чернобурой лисе редкой, почти сизой масти, с длинным, пышным хвостом, — и он тут же представил себе, как О-Тиё, привыкшая к строгому, сдержанному изяществу японских тканей, впервые коснётся этого совершенно иного, северного, необузданного меха.

— Вот это, — сказал он, указывая на лисий мех, — и ещё вон те, соболиные, на воротник да на оторочку рукавов — сколько просишь?

Аникей, заслышав, что дело переходит от расхваливания к настоящему торгу, оживился ещё пуще прежнего и назвал цену — по всему судя, не малую, но и не такую, чтобы Дмитрий, наученный уже за три дня в Москве кое-каким основам здешней торговой науки, не смог бы её немного сбить. Торговались они добрых четверть часа, к явному удовольствию обступившей их толпы, следившей за этим действом с тем же азартным вниманием, с каким час назад следила за скоморошьей потехой, — и когда наконец ударили по рукам, сойдясь на цене, забиравшей добрую половину выданного государем кошеля, оба остались, судя по лицам, вполне довольны собой.

— А ещё, Аникей Иваныч, — добавил Дмитрий, когда мех был уже завёрнут в чистую холстину, — не сыщется ли у тебя в лавке чего-нибудь… — он на мгновение замялся, подбирая слово, — чего-нибудь диковинного, невиданного, что человеку далёкой восточной земли в удивление было бы?

Купец, услышав такой вопрос, задумался лишь на мгновение, а затем, хитро прищурившись, поманил Дмитрия за собой, в глубину лавки, где на отдельном столике, укрытом от посторонних глаз плотной тканью, лежал товар совсем иного порядка — не мех, но стекло, серебро да заморские диковины, которые купец, судя по всему, держал не для всякого покупателя.

— Вот, боярин, погляди, — сказал он, откинув ткань. — Зерцало венецийское, из самой Фряжской земли привезённое, — такого стекла у нас на Москве отродясь не делывали, чище всякой воды, и отражает — ровно душу человеческую видать.

Дмитрий взял в руки небольшое, оправленное в резное серебро зеркальце — вещь, которая в его прежнем, двадцать первом веке не стоила бы, наверное, и десятой доли той цены, что запрашивал за неё Аникей, но здесь, в этом мире, где стекло такой чистоты действительно было редкостью, достойной боярских палат, представляла