Северный ветер - Алекс Крэйтон

от казны корм поденный — и хлебом-солью, и деньгами тако же, — велел выдать тебе да людям твоим содержание, какое от века дают персидским да цесарским послам, не хуже и не лучше. Тут, — он подвинул кошель ближе, — три рубля московских да двадцать алтын мелкою монетой, а на прочее содержание — хлеб, мясо, свечи да дрова — уже от казённого двора без счёта тебе будет, как и допрежь того было.

Дмитрий, взвесив кошель в руке — тяжесть его была не так уж велика по меркам будущего, но здесь, он уже знал по разговорам с Головиным, сумма эта равнялась доброму годовому заработку иного посадского ремесленника, — не сразу нашёлся, что и сказать на такое щедрое предложение.

— Благодарю государя за милость, — произнёс он наконец, — да только не пойму, Гаврила, отчего именно нынче, а не в первый ли день?

— А оттого, боярин, — Гаврила позволил себе лёгкую, почти заговорщицкую улыбку, — что покуда бояре меж собой дело твоё утрясали, казённый двор тоже не сразу расчёты свои по обычаю прежних посольств сыскал да сверил — дело оно хоть и стародавнее, да не самое частое, персы да цесарцы не каждый год жалуют. А нынче всё сладили, да и повод, кстати сказать, подоспел удобный: государь, дабы ты да люди твои не сидели покамест взаперти в скуке, а заодно и московский люд потешить, повелел свезти вас нынче на ярмарку, что на Пожаре да на льду Москвы-реки испокон веку в эту пору стоит. Торг там знатный, а уж потехи всякой да зрелищ — на всякий вкус сыщется. Вот и деньги эти как раз кстати пришлись — не с пустым же кошелём тебе, боярин, по торговым рядам разгуливать, коли захочется чего для дома своего прикупить.

Слово «для дома своего» отозвалось в Дмитрии тем особым, тянущим где-то под сердцем чувством, что не отпускало его, кажется, ни на день с самого отплытия из Ураги. Он подумал об О-Тиё, о Кэнскэ, старательно, не по годам степенно осваивающем деревянный меч под присмотром наставника, о маленькой Юки, которая наверняка уже спрашивала у матери, когда вернётся отец, о крохотном Ичиро, которого он оставил грудным младенцем на руках у жены и который теперь, если считать месяцы, должен был уже ковылять по дому на нетвёрдых ещё ножках. Мысль о том, что здесь, на другом краю света, в чужом торговом ряду, он может купить для них что-то настоящее, осязаемое — не просто письмо под приметным камнем, а вещь, которую О-Тиё сможет взять в руки, — отозвалась в нём внезапной, почти детской радостью, какой он не испытывал уже давно.

— Хатта! — окликнул он, поднимаясь и на ходу застёгивая пояс. — Собирайся, друг мой, да позови Такэду и прочих — едем сегодня не город смотреть, а торговать да потешаться.

Хатта, вошедший на зов с тем же неизменным спокойствием, выслушал его с интересом, который выдавал в нём лишь едва заметный наклон головы.

— «Потешаться», Дзимитори-доно? — переспросил он. — Простите меня, но я не совсем понимаю смысл этого слова.

— 'Потешаться" — здесь означает веселиться или хорошо, с пользой провести время, как раз то что мы давно уже не делали.— Дмитрий объясняя ему всё это подмигнул.

— В додзё меня учили, что воину пристало веселиться не менее прилежно, чем сражаться.

— Ну в таком случае, скоро сам всё увидишь, друг мой, — ответил Дмитрий с невольной улыбкой. — Боюсь, никакие додзё тебя к этому не готовили.

Пожар в это утро было не узнать. Там, где всего два дня назад Дмитрий видел лишь торговые ряды да белокаменное Лобное место, теперь раскинулось нечто куда более пёстрое, шумное и хаотичное — то, что Гаврила, не без гордости в голосе, назвал попросту «ярмаркой», будто одно это слово могло вместить в себя всё увиденное. Торговые ряды, и без того обширные, сегодня будто утроились числом: между постоянными лавками гостиного двора теснились наскоро сколоченные из жердей, а то и вовсе разложенные прямо на снегу, на рогожах да коврах, товар — кто с чем сумел добраться до Москвы к этому дню. А дальше, за рядами, там, где заканчивалась твёрдая земля и начинался пологий спуск к скованной льдом Москве-реке, шум и вовсе поднимался до того гула, что напомнил Дмитрию — с той же двоящейся, полусмешной-полугрустной остротой, с какой он привык теперь сравнивать два своих века, — не то ярмарочную площадь из старого фильма, не то стадион в день большого матча.

— На лёд смотри, боярин, на лёд, — не удержался Гаврила, указывая плетью вниз, к реке. — Там нынче самая потеха.

Дмитрий, ступив следом за подьячим на бровку берега, невольно замер. Прямо на льду Москвы-реки, расчищенном от снега и укатанном тысячами полозьев и подошв до блеска, высились две деревянные горы — не настоящие, разумеется, а рукотворные, катальные, сколоченные из брёвен и облитые водой так, что скат их превратился в сплошную сверкающую на солнце ледяную корку. С верхушки одной из них, оглашая округу восторженным визгом, летели вниз санки с седоками — кто на дощечке, а кто и вовсе на собственной рогоже, — а внизу, у подножия, толпилась ватага мальчишек и девок, дожидавшихся своей очереди с тем нетерпением, какое, подумал Дмитрий, за четыреста лет так и не переменится ни в одном народе мира.

Чуть в стороне от гор, ближе к берегу, собралась ещё одна, не менее густая толпа — там, приплясывая под нехитрый, но заразительный наигрыш гуслей и рожка, кружились скоморохи в пёстрых, обшитых бубенцами колпаках; один из них, подбрасывая в воздух то нож, то расписной деревянный шар, вёл при этом залихватскую, полную прибауток речь, от которой толпа то и дело взрывалась хохотом; другой, приплясывая рядом на потеху зрителям, вёл на цепи большого бурого медведя, наряженного в подобие человечьего кафтана, — зверь, к явному восторгу собравшихся, неуклюже, но вполне узнаваемо изображал то пьяного мужика, бредущего домой, то бабу, кокетливо поводящую плечами, покуда поводырь выкрикивал прибаутки о том, «как Мишка Потапыч на боярский двор свататься ходил». Хатта, увидев дрессированного зверя вблизи, невольно отступил на полшага — то ли из осторожности, то ли из чистого изумления, — а Такэда и вовсе не сдержал короткого, изумлённого возгласа, за что тут же, спохватившись, метнул виноватый взгляд на старшего товарища.

— У нас таких зверей не приручают, Дзимитори-доно, — произнёс Хатта