Северный ветер - Алекс Крэйтон

собой подарок поистине царский. Он вспомнил, как О-Тиё, воспитанная в строгих правилах самурайского дома, никогда не позволяла себе долго засматриваться в бронзовые, мутноватые зеркала, что были в ходу у японских женщин, — и представил себе, с какой смесью смущения и восторга она однажды взглянет в это.

— Беру, — сказал он просто, и Аникей, довольный сделкой сверх всякой меры, тут же кликнул мальчишку-подручного, чтобы тот бережно упаковал зеркальце в отдельный, простёганный шерстью короб.

От мехового ряда, провожаемые всё той же неотступной, разросшейся уже до нескольких сотен человек толпой, они направились в ряд игрушечный да серебряный — туда, где мастера-резчики продавали расписных деревянных коней да птиц-свистулек, а серебряных дел мастера — перстни, серьги, крестики да прочую мелкую утварь. Здесь, среди наперебой расхваливавших свой товар мастеровых, Дмитрий задержался надолго, пытаясь угадать в незнакомом, чужом товаре что-то, что могло бы порадовать детей, которых он не видел уже без малого год.

Для Кэнскэ, он выбрал у оружейного мастера небольшой, но искусно выполненный засапожный нож в резных ножнах, с костяной рукоятью, украшенной незамысловатым, но крепким узором, — вещь достаточно скромную, чтобы не смутить строгих самурайских наставников мальчика излишней роскошью, и достаточно настоящую, чтобы будущий воин мог по достоинству оценить работу русского оружейника.

— Добрая сталь, боярин, — заверил его продавец, немолодой мастеровой в кожаном фартуке, прожжённом в нескольких местах искрами от горна, — тульской ковки, не хуже персидской, поверь моему слову, тридцать лет в кузне стою, обмана не потерплю.

Для Юки, чьи глаза, тёмные и любопытные, Дмитрий помнил так же ясно, как если бы расстался с ней вчера, он выбрал у соседнего прилавка нить крупных, тёплого медового цвета янтарных бус, — камень этот, пояснил ему продавец, привозили с самого Студёного моря, с балтийских берегов, и ценился он на Москве не менее жемчуга. К бусам он добавил маленькую, искусно расписанную деревянную птичку-свистульку, раскрашенную в яркие, немыслимые для сдержанного японского вкуса цвета, — просто потому, что вспомнил, как звонко смеялась Юки всякий раз, заслышав какую-нибудь новую, незнакомую птичью трель.

Для маленького Ичиро, он не сразу нашёл подходящую вещь, покуда взгляд его не упал на прилавок серебряных дел мастера, где среди прочей утвари лежала небольшая, но тяжеленькая погремушка — витой серебряный шарик с мелкими бубенцами внутри, насаженный на короткую костяную рукоять.

— Государевым детям такие мастерят, боярин, не сумлевайся, — заверил его серебряник, приосанившись от гордости за собственную работу. — Чтоб дитя, значит, и играло, и рос под серебряным звоном — оно, сказывают, от сглазу бережёт.

Дмитрий, купив погремушку, невольно улыбнулся этому суеверному, но по-своему трогательному объяснению — и подумал, что, пожалуй, ничего не имел бы против, если бы серебряный звон и вправду мог уберечь его сына от всех бед этого и любого другого мира.

Хатта, наблюдавший за этими покупками с тем же внимательным молчанием, с каким наблюдал весь день за незнакомым городом, произнёс наконец, когда последний свёрток был уложен в короб:

— Дзимитори-доно, я служу дому Сакакибара пятнадцать лет и повидал немало воинов, что покупали дорогое оружие для сыновей. Но впервые вижу, чтобы воин так же старательно выбирал безделицу для дочери, как доспех для наследника.

— В моей прежней жизни, друг мой, — ответил Дмитрий, помолчав, — не делали большой разницы между тем, чему радуется сын, и тем, чему радуется дочь. Может статься, это была не худшая привычка из тех, что я оттуда вынес.

Хатта на это ничего не ответил, только слегка склонил голову — тем движением, которое Дмитрий за три года научился распознавать, как знак глубокого, безмолвного раздумья.

В то самое время, когда Дмитрий, окружённый гомонящей толпой и заваленный купеческими свёртками, торговался с серебряником о цене детской погремушки, в тесной комнате близ Грановитой палаты вновь собрался малый государев совет — тот же самый узкий круг, что решал накануне участь заморского посольства.

Молодой государь, ещё не остывший, судя по румянцу на щеках, от долгой заутрени, сидел у стола, разложив перед собой не грамоты вовсе, а походную карту северных земель, ветхую и не слишком точную, — водил по ней пальцем, будто пытаясь на глаз прикинуть расстояние от Москвы до Архангельского города и обратно.

— Скоро ли ждать вестей, Фёдор Иванович? — спросил он, не поднимая глаз от карты, боярина, что стоял у печи в своей всегдашней позе человека, погружённого в неспешные, но неотступные размышления.

— Гонец мой, государь, человек надёжный, из моих же дворовых людей, — отвечал боярин, — ушёл о третьем дне, налегке, на подставных лошадях по ямским дворам, как и было велено. Коли всё сладится по погоде да по дорогам — а зима нынче, вишь, снежная, оно и подставы иной раз запаздывают, — то до Архангельского города доберётся дён за семь, много за десять. Там сыщет воеводскую канцелярию, порасспросит по книгам да по людям старым, не упомнит ли кто и вправду купеческого сына, что сгинул в море многие годы назад, — да с тем же ответом и назад поворотит. Полагаю, государь, месяца не пройдёт, как всё дознаемся доподлинно.

— Месяц — срок немалый, — заметил Пожарский, стоявший у окна и разглядывавший заснеженную Соборную площадь с тем же спокойным, внимательным прищуром, с каким он смотрел на всё вокруг себя. — А посол наш заморский покамест в Москве сидит да по торгам разъезжает, никем не обиженный, но никем и не жалуемый по-настоящему. Долго ли такое положение продержать можно, не оскорбив ни его, ни сёгуна его, покуда мы дознаёмся?

— Оскорбить чужеземного государя неучтивостью — дело нешуточное, князь Дмитрий Михайлович, — вступил в разговор думный дьяк, разворачивая перед собой очередной свиток с выписками. — Но и поспешить с почестями, не дознавшись доподлинно, кто перед нами, — дело того хуже. Мы ведь, почитай, ничего толком не ведаем: ни истинного имени сего мужа, ни рода его подлинного, ни земли той восточной, окромя слов его собственных. А слова, как ведомо, могут быть и краше правды, и хуже её.

Из-за резной ширмы, где всё так же угадывалось незримое присутствие инокини Марфы, послышался её негромкий, но по обыкновению весомый голос:

— Ты, дьяк, дело говоришь, да не всё. Человек, что три дня кряду отвечает на все расспросы наши без запинки, что грамоту сёгунову сам, своей рукой, при всём дворе прочёл да перевёл, — такой человек либо и вправду тот, за кого себя выдаёт, либо