Северный ветер - Алекс Крэйтон

самураям испытание иного рода — то самое, о котором Головин предупреждал их ещё в дороге с той многозначительной усмешкой человека, знающего цену собственным словам не понаслышке. Чарки с крепким, пряным медом обходили стол с неумолимой регулярностью, а всякий тост, произносимый хозяином либо кем-то из его многочисленных родичей и приятелей, сидевших тут же, требовал по обычаю осушения до дна — и уклониться от этого значило бы нанести хозяину обиду едва ли не большую, чем отказ от угощения вовсе. Дмитрий, вспоминая собственный, не самый скромный опыт корпоративных застолий из прошлой, далёкой уже жизни, держался стойко, полагаясь на давнее, ещё в юности усвоенное правило чередовать алкоголь с плотной закуской; Хатта же и Такэда, привычные более к сдержанным ритуалам чайной церемонии, нежели к подобному разгулу хлебосольства, к концу вечера являли собой зрелище хоть и достойное, но заметно раскрасневшееся и куда более многословные, чем обыкновенно. Прохор, приставленный к посольству сотник, шёпотом заметил после Гавриле, провожавшему гостей обратно на посольский двор, что «самурай ваш хмель держит не хуже иного боярина — стало быть, люди свойские, не басурмане какие», — похвала, которую Гаврила счёл нужным на следующее же утро передать Дмитрию едва ли не с той же торжественностью, с какой передавал государевы указы.

Показывали им в те дни и иное — не только застольную, но и мастеровую, ремесленную гордость города. Однажды поутру явившись с обычной своей суетливой деловитостью, он объявил, что государь, памятуя любопытство заморских гостей к книжной премудрости, дозволил показать им Печатный двор — место, где вот уже не первый десяток лет тискали, по образцу заведённому ещё при деде нынешнего государя, книги церковные да иные. Дмитрий, что мальчишкой ещё с интересом рассматривал в музейной витрине репродукции страниц первого русского «Апостола», не смог сдержать невольного волнения, когда пожилой, перепачканный типографской краской мастер, гордясь не менее хозяина дома своим ремеслом, подвёл гостей к тяжёлому, окованному железом станку, велев подмастерьям для наглядности оттиснуть один лист, вручил ещё не просохший оттиск самому Дмитрию. Требующий немалой силы протяжки рычага. Хатта, разглядывая ровные, будто по линейке выведенные строки славянской вязи, долго качал головой, признаваясь, что не понимает, как можно вырезать столь мелкие и вместе с тем столь чёткие знаки на металле, — а Дмитрий, поймав себя на мысли, что вот-вот проговорится о существовании наборного шрифта совсем иного, куда более позднего образца, счёл за лучшее перевести разговор на менее опасную почву.

Показали им и Оружейную палату — вернее, ту её часть, что дозволено было увидеть послу иноземному без особого на то распоряжения свыше: доспехи прежних государей, тяжёлые, изукрашенные золотою насечкой сабли, костяные да серебряные кубки заморской работы, поднесённые некогда персидскими да цесарскими послами. Дмитрий, разглядывая эти вещи — многие из которых, как он прекрасно знал, простоят в музейных витринах ещё четыре сотни лет спустя, — испытывал уже привычное, но от того не менее странное чувство: будто он ходит одновременно по двум городам разом, по нынешней, живой, дышащей морозным паром Москве и по той, застывшей в стекле и электрическом свете, что он видел собственными глазами, стоя школьником на экскурсии перед той же самой саблей, теперь ещё блестящей, ещё бывшей в деле, а не покоящейся под музейной табличкой.

Но, пожалуй, всего более потешила самураев — и всего более смутила поначалу — русская баня, куда Гаврила, не без лукавой усмешки, зазвал гостей в один из морозных вечеров под тем предлогом, что негоже-де иноземному послу хворать простудой в разгар важного дела. Такэда, впервые ступив босыми ногами на раскалённый полок и ощутив на себе первый удар пара, поднятого квасным духом от каменки, издал звук, средний между воинственным кличем и сдавленным вскриком, чем вызвал у сопровождавших их банных истопников такой приступ добродушного хохота, что даже сам Дмитрий, при всей своей многолетней привычке к японской сдержанности, не удержался от смеха. Позже, уже отогревшись и напарившись до того блаженного, почти невесомого состояния, что бывает знакомо всякому, кто хоть раз испытал на себе эту исконно русскую забаву, Хатта философски заметил, что вот, пожалуй, единственное искусство здешней земли, что он готов был бы перенять для собственного дома в Японии без всяких колебаний, — на что Гаврила, не вполне поняв смысла сказанного из-за языкового барьера, но уловив общий одобрительный тон, с гордостью отвечал, что баня — дело исконно русское, испокон веку заведённое.

Так проходили дни, наполненные то весельем, то новыми диковинами, — и всё же под каждым из них, точно тонкий, но неотступный лёд под слоем свежевыпавшего снега, лежала тревога, которую Дмитрий, при всём старании, не мог до конца в себе заглушить. Он думал о том, что где-то на дороге, среди метелей и заносов северного тракта, безымянный гонец боярина Фёдора Ивановича либо уже нашёл, либо тщетно ищет следы того самого купеческого сына, чьей историей Дмитрий прикрыл собственную, куда более невероятную правду, — и что от этих поисков зависит теперь не только исход посольства, но, весьма возможно, и самая его жизнь, равно как жизни всех тех, кто последовал за ним через два океана по одному лишь слову доверия.

Именно в один из таких дней, отягощённых этой невысказанной тревогой, Гаврила, сопровождая Дмитрия на очередную, уже почти привычную прогулку по торговым рядам, предложил ему пройтись напрямик через ту самую широкую площадь у кремлёвской стены, что москвичи по старой памяти именовали Пожаром — то ли за частые пожары, что выжигали здешние деревянные ряды едва ли не каждое десятилетие, то ли, как объяснял иные, за огненно-алый цвет некоторых лавок да палаток, что торговали тут в иную пору. Дмитрий, разумеется, знал — знал с той же несомненностью, с какой знал таблицу умножения, — как назовут эту площадь через полтора столетия с небольшим, когда слово «красный» переменит здесь своё старинное значение «красивый» на новое, куда более торжественное; но стоя теперь посреди этого пространства, ещё далёкого от того, каким ему суждено было стать, он вдруг ощутил, как земля под ногами будто качнулась — не в буквальном, а в том особом, головокружительном смысле, в каком качается земля под ногами человека, впервые в полной мере осознавшего масштаб собственного, невероятного положения.

Он остановился. Гаврила, не сразу заметив, что спутник его отстал, обернулся с недоумением, но тактично промолчал, видя, должно быть, нечто в лице боярина, что не располагало к расспросам.

Площадь в этот час была почти пуста — торговый день клонился к вечеру, продрогшие лотошники сворачивали