Северный ветер - Алекс Крэйтон

Подземный ход, в который вывела их лестница, оказался неширок — не более двух шагов в поперечнике, — и настолько низок, что Дмитрию, при всём его не слишком высоком по меркам двадцать первого века росте, приходилось время от времени пригибать голову под нависавшими сводами грубой каменной кладки. По обе стороны хода, на равном друг от друга расстоянии, темнели низкие, забранные истёршимися от времени дощатыми дверцами проёмы келий — из-за некоторых доносился едва слышный, монотонный гул молитвы, из иных не доносилось ничего, кроме мёртвой, глухой тишины подземелья.

— Кельи эти иноки прежних времён своими руками ископали в склоне холма, ещё до литовского разорения, — тихо пояснил игумен, останавливаясь наконец у одной из дверей, ничем, на первый взгляд, не отличавшейся от прочих. — Уединялись здесь для сугубой молитвы да поста, подальше от мирского шума — обычай древний, ещё с киевских пещер заведённый. Отец Серафим — последний из тех, кто ещё держится этого обычая: тридцать лет уже как из кельи своей на свет Божий выходит лишь по великим праздникам, да и то не всегда.

Толкнув низкую дверцу, игумен первым шагнул внутрь и, склонившись у входа, произнёс негромко, с той особой, ласковой почтительностью, с какой обращаются к глубоко чтимому, но немощному старцу:

— Отче Серафиме, гостя к тебе привёл — заморского посла, что государь наш принимает. Просит с тобой наедине побеседовать.

Келья, в которую вошёл вслед за игуменом Дмитрий, оказалась крохотной, не более трёх шагов в длину, с низким сводчатым потолком, о который он вновь едва не ударился головой, и единственным источником света — маленькой, потрескивающей лучиной, воткнутой в специальное железное гнездо у изголовья грубого дощатого ложа. Воздух здесь был плотным, застоявшимся, пропитанным запахом воска, ладана и той особой, ни с чем не сравнимой затхлости давно не проветриваемого, но при этом безукоризненно опрятного жилья.

На низкой, обитой войлоком лавке у дальней стены сидел старец.

Дмитрий, увидев его, невольно замер на пороге, охваченный тем же чувством узнавания, что охватывает человека, впервые в жизни видящего наяву нечто, знакомое ему прежде лишь по книжным иллюстрациям да старинным гравюрам. Перед ним сидел старик — насколько древний годами, определить было решительно невозможно: лицо его, изборождённое глубокими, но не немощными морщинами, сохраняло ту особую ясность черт, что бывает свойственна людям, чей внутренний, духовный возраст давно перерос всякий счёт прожитых лет. Длинная, до самого пояса, совершенно белая борода лежала на груди старца ровными, будто расчёсанными прядями; такие же белые, густые волосы, схваченные простым кожаным ремешком, спадали ему на плечи; одет он был в грубую, много раз чиненную холщовую рубаху и такие же штаны — точь-в-точь, подумал Дмитрий с внезапно нахлынувшим детским трепетом, как описывали таких старцев в старых, читанных ещё в далёком, потерянном теперь детстве книгах русских былин, где седовласые вещуны неизменно являлись странствующим богатырям на распутье, чтобы указать им дорогу либо предостеречь от беды.

Руки старца, покуда Дмитрий разглядывал его, не оставались праздными: тонкими, удивительно проворными для его возраста пальцами он на ощупь перебирал и завязывал узелок за узелком на длинном, свитом из чёрной шерстяной нити шнуре, что тянулся у него меж колен, — Дмитрий, приглядевшись, узнал в этом занятии плетение чёток, тех самых лествиц, что во множестве видел уже у московских монахов и странников: работа эта, целиком построенная на тонком, безошибочном осязании счёта узлов, была, пожалуй, единственным ремеслом, доступным человеку, много десятилетий не видевшему света.

— Подойди ближе, сыне, — произнёс старец, не поднимая незрячих, подёрнутых бледной мутной пеленой глаз, но безошибочно поворачивая лицо в сторону вошедшего Дмитрия прежде, чем игумен успел произнести хоть слово представления. Голос его оказался неожиданно тихим и мягким, лишённым той дребезжащей старческой хрипотцы, что можно было бы ожидать от человека столь преклонных лет. — Да не стой в дверях, точно тать в чужом доме. Подойди, да на колени предо мной стань — так способнее мне будет узнать тебя.

Дмитрий, повинуясь этому негромкому, но не терпящему возражений велению, шагнул вперёд и, чувствуя, как отчего-то предательски подрагивают колени, опустился на грубый, устланный соломой земляной пол кельи.

Игумен, коротко перекрестившись, бесшумно вышел, притворив за собою низкую дверцу, и Дмитрий остался наедине со старцем в тесном, освещённом одной лишь чадящей лучиной пространстве, показавшемся ему в эту минуту одновременно и теснее, и просторнее всех соборов и палат, что довелось ему повидать в этом городе.

Старец медленно поднял руки — те самые тонкие, узловатые от долгого рукоделия пальцы, что мгновение назад ещё завязывали узлы на чётках, — и принялся водить ими в воздухе вокруг склонённой головы и плеч Дмитрия, не касаясь его самого, но следуя на расстоянии ладони вдоль незримых, одному ему ведомых очертаний. Долгое, показавшееся Дмитрию бесконечным время в келье не раздавалось ни звука, кроме тихого потрескивания лучины да собственного, отчего-то участившегося дыхания Дмитрия; лицо старца, покуда руки его продолжали это странное, безмолвное действо, постепенно менялось, проходя через череду выражений, которые Дмитрий, наблюдая их с почти болезненным вниманием, затруднился бы описать иначе, нежели смесью нарастающего удивления и глубокого, почти детского недоверия.

— Диво, — произнёс наконец старец, роняя руки на колени и качая головой с той медлительной, задумчивой обстоятельностью, с какой удивляются лишь люди, повидавшие на своём веку немало и уже переставшие удивляться легко. — Сказывали мне люди — заморский посол приехал, из земли незнаемой, обычаем чуждой. Мнил я — узрю душу басурманскую, арапскую, вере нашей неведомую. А узрел… — он вновь покачал головой, — не басурманин ты, сыне. Не арап. Русский ты, до самого нутра русский — да токмо путь твой такими окольными, такими невиданными дорогами прошёл, что и сам, чаю, забыл давно, каково это — по прямой стезе ходить.

Дмитрий, слушая эти слова, почувствовал, как по спине у него пробегает холодная, отнюдь не от подземного холода волна.

— Вижу я путь твой, — продолжал старец, и голос его теперь звучал глуше, точно доносился откуда-то издалека, из иного, не вполне здешнего пространства, — да токмо не умею словами теми поведать его тебе, какими твой собственный народ его после опишет, — нет у меня таких слов, не сподобил меня Господь ими владеть. Вижу палаты дивные, стеклом да светом рукотворным полные, что ярче тыщи свечей горит без всякого пламени. Вижу повозки огненные, без коня влекомые, что мчатся