Северный ветер - Алекс Крэйтон

Ворота, поначалу встретившие их плотно затворёнными створами, отворились не сразу: сперва в узком смотровом оконце показалось встревоженное, заросшее густой бородой лицо привратника, окинувшее самураев — их доспехи, их непривычный чужеземный облик — тем же суеверным, оторопелым взглядом, каким глядели на них поначалу и московские зеваки, но с ещё большей, чисто монашеской опаской: привратник, разглядев мечи, торопливо перекрестился и что-то невнятно забормотал, прежде чем скрыться внутрь за новыми распоряжениями. Лишь когда Гаврила, спешившись, показал в узкое оконце свёрнутую в трубку царскую грамоту с тяжёлой восковой печатью, ворота, после недолгого, но заметного колебания, со скрипом отворились, и на пороге показался сам игумен — невысокий, сухощавый старик в потёртой, но опрятной чёрной рясе, чьи глаза, несмотря на всю почтительность поклона, каким он встретил гостей, то и дело настороженно скользили по фигурам Хатты и Такэды, точно ожидая от них в любой миг какого-нибудь колдовского подвоха.

— Милости просим, гости дорогие, — произнёс он наконец, принимая из рук Гаврилы грамоту и привезённые дары с тем смешением почтительности и опаски, что, казалось, вовсе не собиралось его покидать на всём протяжении их визита, — коли уж сама государева воля вас к нам направила, не смеем противиться, хоть люди мы простые, к диковинам заморским непривычные. Пожалуйте в храм Божий — а после, коли будет на то ваша воля, покажем и обитель нашу, чем богаты.

Внутри церковь оказалась куда просторнее, нежели можно было предположить по её скромным внешним размерам, — и Дмитрий, переступив высокий, потемневший от времени порог и невольно пригнув голову под низкой притолокой, замер на пороге, поражённый открывшимся ему зрелищем не менее, чем некогда был поражён видом Успенского собора на Соборной площади. Здесь не было ни того каменного, тяжеловесного величия, ни той многоцветной пестроты изразцов и поливных изразцовых узоров — здесь царило иное, куда более тихое и вместе с тем не менее потрясающее великолепие: рубленые из мощных, потемневших от свечного чада брёвен стены, отполированные многовековым прикосновением ладоней и одежд до глубокого, тёплого, почти медового блеска; иконостас, вырезанный из липового дерева безвестным местным мастером с таким тщанием и такой любовью к мельчайшей детали — виноградным лозам, переплетающимся меж собою травам, крылатым ликам херувимов, — что казалось, будто всё это дерево не срублено и обработано человеческой рукой, а выросло здесь само собой, повинуясь какому-то иному, более древнему замыслу; тонкие, пронизывающие полумрак храма лучи зимнего солнца, падавшие сквозь узкие, забранные слюдой оконца и высвечивавшие в этом золотисто-коричневом сумраке лишь отдельные, самые чтимые образа, обрамлённые потемневшими от времени серебряными окладами.

Хатта, застывший на пороге рядом с Дмитрием, долго не решался сделать ни шагу далее, обводя взглядом резные своды с тем безмолвным, почти благоговейным вниманием, с каким сам он, доведись Дмитрию увидеть это собственными глазами, разглядывал бы, должно быть, самый прославленный храм собственной родины.

— Дзимитори-доно, — прошептал он наконец, когда к нему вернулся дар речи, — я видел дерево, обработанное руками мастеров моей земли, и полагал, что нет в этом искусстве секретов, мне неведомых. Но здесь… — он покачал головой, не находя, казалось, нужных слов даже в родном своём языке, — здесь дерево живёт иначе. У нас режут дерево так, чтобы оно молчало, покорное форме, что ему придали. А здесь оно будто бы само говорит — тем же голосом, каким говорит лес, откуда его срубили.

Такэда, менее склонный к философским рассуждениям, но не менее прочих поражённый увиденным, ограничился коротким, но выразительным замечанием о том, что мастер, сотворивший подобный иконостас без единого гвоздя, достоин был бы в Японии звания живого сокровища страны, — замечание, которое Дмитрий, разумеется, не стал переводить игумену, справедливо опасаясь, что подобная похвала, исходящая из уст чужеземного воина, может быть истолкована превратно.

Осмотрев храм и вручив ещё некоторую сумму пожертвований на свечи, Дмитрий, улучив момент, обратился к игумену с той просьбой, ради которой, собственно, и была затеяна вся эта поездка:

— Отче, — начал он, тщательно подбирая слова, — слышал я, что средь братии вашей есть старец — ветхий уже годами и слепой, — что даром особым наделён: провидеть может и минувшее человека, и грядущее его. Дозволь мне поговорить с ним — наедине, коли можно, без свидетелей.

Игумен, услышав эту просьбу, заметно помрачнел, и в глазах его на мгновение мелькнуло нечто похожее на тревогу.

— Отец Серафим это, боярин, — отвечал он не сразу, понизив голос, точно опасаясь, что кто-то из братии может услышать сказанное. — Дар его — не наша, человеческая заслуга, а Божье попущение, тяжкое подчас для него самого не менее, чем для тех, к кому обращены слова его. Не всякому мы его показываем — опасаемся смущать понапрасну ни старца, ни гостя, коли слова его окажутся тяжелы для сердца. Но грамота государева велит нам оказать тебе всякое возможное почтение, а ты, вижу, просишь об этом не из праздного любопытства… — он помолчал ещё немного, вглядываясь в лицо Дмитрия с той пронзительной, испытующей внимательностью, что свойственна людям, привыкшим по одному лишь выражению лица различать искренность просителя от суетного каприза. — Быть по сему. Провожу тебя к нему сам. Но людей твоих, — тут он бросил быстрый, всё ещё настороженный взгляд в сторону Хатты и Такэды, — оставь здесь, в храме: старец наш свет солнечный не видит вот уже шестой десяток лет, зато слышит и чует многое такое, чего иному зрячему не углядеть, а шум чужой речи да бряцание оружия может смутить его понапрасну.

Дмитрий, коротко объяснив спутникам, что должен пройти этот путь один, оставил их дожидаться в храме под присмотром Гаврилы — Хатта, лишь кивнул беспрекословно подчиняясь.

Сам Дмитрий последовал за игуменом через боковую дверь притвора, ведущую, как оказалось, вовсе не к жилым кельям на поверхности, а куда-то вниз, в толщу земли.

Спуск оказался долгим и крутым — узкая, вырубленная в глинистом склоне холма лестница, чьи ступени, стёртые множеством ног за минувшие десятилетия, освещались лишь редкими, чадящими сальными светильниками, вставленными в специально выдолбленные в стене ниши. Дмитрий, спускаясь следом за игуменом, чувствовал, как всё сильнее сжимается вокруг него холодный, пропитанный сыростью и запахом свечного воска воздух, а сами стены — сперва глинистые, затем, чем ниже, тем чаще перемежаемые грубой каменной кладкой, — казались ему подобием тех древних пещерных обителей, о которых он читал ещё в институте на лекциях по