Северный ветер - Алекс Крэйтон

нераспроданный товар, редкие сани с седоками спешили к своим воротам, покуда мороз не взялся за щёки с полной вечерней силой. Справа, там, где нынешняя, невысокая ещё кремлёвская стена изгибалась вдоль рва, тянулись приземистые, крытые тёсом торговые ряды; слева, ближе к реке, темнела пёстрая, многоглавая громада собора, что дед нынешнего государя воздвиг в честь взятия Казани, — того самого собора, что простоит здесь, почти не меняясь, ещё многие сотни лет, покуда мир вокруг него не переменится до неузнаваемости. А там, где сейчас Дмитрий стоял, глядя себе под ноги, на утоптанный, перемешанный с конским навозом снег, — здесь, он знал это со всей отчётливостью человека, стоявшего перед этим самым местом уже однажды, в очереди, тянувшейся вдоль кремлёвской стены под моросящим весенним дождём, — здесь, спустя без малого три с половиной века, встанет невысокое, облицованное тёмно-красным гранитом и чёрным лабрадоритом сооружение— мавзолей, у входа в которое день и ночь будут сменяться неподвижные, будто вырезанные из камня караульные, а внутри, в прохладном полумраке, под особым, тщательно выверенным светом, целую вечность — или то, что покажется вечностью тем, кто ещё не родился, — пролежит нетленным телом человек, чьё имя прогремит по всему свету так, как не гремело здесь прежде ни одно другое: ни царское, ни княжеское, ни боярское.

А прямо напротив, там, за той самой невысокой ещё кремлёвской стеной, чьи зубцы Дмитрий видел сейчас на фоне гаснущего зимнего неба, — там, за этими самыми стенами, простоит века здание, которому только предстояло быть возведённым, но которому суждено было стать сердцем власти этой земли на все времена вперёд: сначала сенатом, потом резиденцией генеральных секретарей огромной, невиданной ещё державы, а после — рабочим кабинетом тех, кого станут называть президентами страны, само имя которой сейчас, в этот морозный вечер, ещё не существовало в привычном Дмитрию звучании.

Он стоял, не в силах пошевелиться, и мысли его, точно вода, прорвавшая наконец сдерживавшую её плотину, хлынули одна за другой, обгоняя друг друга.

Он думал о том, что царство это, чья казна, по признанию давешнего дьяка, «пуста, аки бочка после доброго пира» — царство, едва оправившееся от многолетней Смуты, от голода, от самозванцев, от польского гарнизона, ещё недавно сидевшего в этих самых кремлёвских стенах, — этому царству предстоит впереди не покой, а новые, ещё более грозные испытания. Он думал о поляках и шведах, что не раз ещё попытают счастья на этих рубежах прежде, чем земля здесь окончательно устоится; о турецких и крымских набегах, что продолжатся ещё столетие с лишним; о том, как через двести без малого лет армия Наполеона, невиданным числом и дерзостью, войдёт в этот самый город и предаст его огню — огню такому, что от одного его имени содрогнётся вся Европа, — а после, разбитая и обмороженная, побежит назад той же дорогой, какой пришла, оставив в снегах едва ли не всё своё воинство. Он думал о ещё одной войне, невообразимой по масштабам разрушений и человеческих жертв, что докатится сюда век спустя после той, наполеоновской, — о миллионах, что она унесёт, о городах, что она сотрёт с лица земли, о блокадном голоде, о пепелищах, что придётся отстраивать заново камень за камнем. Он думал о революциях и переворотах, о всех братоубийственных войнах, о том, сколько раз ещё за минувшие — то есть, если быть точным, ещё грядущие — четыре столетия найдутся желающие оттяпать у этой земли то Смоленск, то Новгородские пределы, то Крым, то иные плодородные её окраины, полагая, должно быть, всякий раз, что уж на этот-то раз держава эта не сумеет подняться вновь.

И всё же — думал он далее, глядя на темнеющие купола собора, что уже пережила эта страна на своём веку и пожары, и осады, и переживёт ещё многое. Но всякий раз, сколь бы разорённой, сколь бы обескровленной она не выходила из очередного своего испытания, — поднималась вновь, отстраивала сожжённое, засевала вытоптанное, хоронила своих павших и продолжала жить дальше с той упрямой, необъяснимой никакой историей стойкостью, что не поддавалась ни логике завоевателей, ни расчётам иноземных дипломатов, всякий раз списывавших её со счетов слишком рано.

Он не заметил, как по щеке, тронутой морозом, скатилась одна-единственная слеза, тотчас же обжёгшая кожу холодом и превратившаяся в крохотную ледяную бусину прежде, чем он успел её смахнуть.

— Боярин, — послышался наконец осторожный голос Гаврилы, — не занедужил ли ты часом? Стоишь, будто громом поражённый, да и лицо у тебя…

— Нет, Гаврила, — ответил Дмитрий, стирая рукавицей непрошеную влагу и стараясь, чтобы голос его прозвучал ровнее, чем ему самому казалось возможным в эту минуту. — Не занедужил. Просто задумался — о месте этом, да о судьбе его.

— Место как место, — пожал плечами подьячий, окинув площадь тем будничным, ничуть не удивлённым взглядом человека, для которого вся эта пестрота была делом привычным с младенчества. — Пожар да Пожар, каким испокон веку был.

— Скажи мне, Гаврила, — произнёс вдруг Дмитрий, сам не вполне понимая, что заставило его задать этот вопрос именно теперь, в эту минуту, посреди пустеющей площади, — а есть ли в здешних краях люди — старцы какие, монахи, — что умеют видеть грядущее? Что могли бы… — он замялся, подбирая слова, — что могли бы поведать человеку о судьбе его наперёд?

Гаврила, услышав этот вопрос, заметно помрачнел, и на лице его отразилось нечто похожее на настороженность — ту самую, что появлялась у него всякий раз, когда речь заходила о материях, лежащих за пределами его прямых поручений.

— Провидцев да прозорливцев, боярин, у нас в стародавние времена немало бывало, — ответил он не сразу, тщательно подбирая слова, — да только нынче, после Смуты-то нашей, не жалуют таких особо. Сам посуди: сколько лет земля наша от одних лишь пророчеств да знамений мутилась — то комета над Москвой являлась, недоброе суля, то юродивый какой на паперти выкрикивал невесть что, а простой народ, что жаднее всего до подобных слов, тотчас же и веру терял, и бунтовать начинал, заслышав эдакое. Оттого нынче люди учёные, что при государе да при патриархе состоят, стараются лишний раз народ такими прорицаниями не тревожить — мало ли, скажет старец что неладное, а оно возьми да не сбудься, — вот и разговоров потом, и шатости в умах против прежнего ещё более. Опасаются этого нынче, боярин, крепко опасаются.

Дмитрий молча кивнул, чувствуя, как в