Абсолютная Ассимиляция. Право Крови - Димитриос Пур

— У меня одно есть, чего никто не брал. Слушай и держи при себе.

— Держу.

— Мать звала меня со двора полным именем, если хотела рассмешить: Ярослав Дмитриевич, извольте к столу. Отвечать полагалось «репей», иначе не открывала.

— Почему репей?

— Потому что цеплялся за подол и не отцеплялся. Дальше слушай, я быстро. Варенье она варила и пену снимала в блюдце, и блюдце шло мне, а варенье гостям. Пела и в песне всегда путала в одном месте, и знала, что путает, и делала это нарочно. Через мост ездить боялась, выходила перед мостом и шла пешком, а водитель ехал следом. Писала стоя, потому что сидя у нее ныла спина. Кольцо носила не на пальце, а на шнурке под воротом.

— Голос помнишь?

— Голос ушел первым, — я подумал и сказал как есть. — Лицо помню по карточке, а голоса нет, сколько ни ищу.

Анастасия слушала, положив ладонь на стол ребром, и не перебивала ни разу, а когда я замолчал, спросила про кольцо: то ли это, что я поднял из-под пепла. Я ответил, что то, и что больше у меня из ее вещей нет ничего, кроме этих слов.

— Хватит, — Ольга подошла и накрыла огарок ладонью, чтоб не капало на стол. — Слово выбирай.

— Репей.

— Дурацкое.

— Тем и хорошо. Такого не подскажут.

Крюк на люке Ольга накинула сама и подергала, а меня посадила спиной к лестнице и велела не оборачиваться. Кресло она откатила к нижней ступени, поставила на тормоз и сказала Анастасии звать целиком, как звали бы чужого человека в чужом доме.

— Ярослав Дмитриевич Чернышев.

— Репей.

— Не годится, — Ольга даже не дала мне договорить. — Ты обернулся на голос. Там оборачиваться будет некуда, там вода и темень, и меня ты в ту минуту не услышишь вовсе. Зови снова.

— А если он не отзовется? — спросила Анастасия.

— Зови, пока не отзовется. Хоть до света, хоть пока горло не сядет. На пятой его никто не удержит, кроме твоего голоса, и удерживать будет нечем, кроме имени.

— А если он отзовется чужим голосом? Что ей делать?

— Кричать Мезенцеву и тащить меня за веревку наверх, — ответил я вместо Ольги, потому что тут ответ был мой.

Второй оклик вышел у нее злее и суше, и я отозвался, не поднимая головы и глядя в доски стола, а Ольга ничего больше не сказала, только сняла ладонь с огарка. Афанасий смотрел на нас, как смотрят на работу, которую делают неправильно, но чужими руками.

Свет фар лег на потолок через щель у люка, и по доскам наверху прошли чужие подошвы — сухие, не рабочие. Ольга сбросила крюк и откинула крышку, а гость вниз не пошел. Сверху, присев на корточки и положив перчатки на колено, он оглядел всех, кто был в яме.

— Пров Костромин, от князя Игната Юрьевича, — выговорил он это негромко и без нажима. — Спускаться не стану, у вас там сыро.

Снизу мне было видно только колени да подбородок, и торговаться он явно не приехал.

— Князь отложил до четверга.

— Среда вышла, — перчатки он разгладил на колене. — Четверга у тебя не будет, я так понимаю, а слово рода к утру должно стоять или не стоять. Бумаги на это нет, и слушать ты будешь наизусть.

Бумаги он и правда не доставал, а говорил, как говорят выученное, без выражения. Пока стояло слово рода, волковского имени нельзя было поставить ни в одной чернышевской бумаге и назвать при Совете. Все, что дала мне Анастасия Игнатьевна, оставалось под ее личным именем и ни под каким другим. Назад род ее не принимал ни живую, ни мертвую. Просить за нее перед Советом мне не полагалось никогда. Взамен никто, ходящий под волковским именем, не поднимал руки ни за меня, ни против меня.

— А кто это слово слышал, кроме тебя?

— Никто: оно нигде не написано.

— Княжеское слово за меня в Совете куплено, — снизу вверх говорить было неудобно, и я привстал. — Половиной приискового съема, и дорого.

— Оно и стоит, — кивнул он мне сверху. — Стоит и молчит, сколько ты за него отдал. Слово то же самое, тебе нынче показали, как оно выглядит с изнанки.

— А рука? Мне нужна рука, а не сторона, стоящая в стороне.

— Ордер по кузнецкому делу, выписанный мимо тебя и без тебя, — пальцы в перчатке он загибал не спеша, как считают чужие деньги. — Донос о демонологии, поданный и назад не взятый. Книжка понятого, где твоя работа на дороге расписана построчно чужой рукой. Твое собственное донесение, писаное тобою и по подписке. И княжеская дочь, ушедшая из отцовского дома вот в этот подпол, к воде и к свечке.

— Встать рядом с тобой открыто — значит расписаться под каждым листом, — говорил он вниз, а глядел уже мимо меня. — И под ее уходом расписаться заодно, чего князь не сделает, пока жив.

— Он знает, что тут нынче ночью делается?

— Князь знает, что среда кончилась. Прочего он знать не желает, а я ему не расскажу: меня о прочем не спрашивали.

— Ей передать что-нибудь велено?

— Ей — ничего.

Кресло стояло у самой лестницы, рука у нее лежала на перекладине, и отъезжать она не думала. Сверху ее было видно не хуже, чем мне снизу, и слышала она все до последнего слова. Никифор поднялся от бочки и шагнул из тени под самый люк, на виду.

— Принято, — и я назвал вслух, при ком: при Ольге Ремезовой, при Афанасии Егорыче, при Никифоре Ошуркове.

— Слышал, — Костромин поднялся, и колени у него хрустнули громче крышки. — Живой останешься — приезжай сам. Князь любит, когда ему возвращают.

Ярополк за весь вечер не подал голоса ни разу, а тут заговорил быстро и деловито, пока в яме тихо.

— Дешево отдал. Прабабка твоя за такое слово брала деревню с людьми, а ты что взял?

— Тишину. Другого там и не лежало.

— Вот и я говорю, — и он умолк на весь остаток вечера.

Крепко она держалась за перекладину, и пальцы у нее были белые.

— Он прислал Прова, — пальцы она сняла с перекладины не сразу. — Пров ездит, когда отец решает сам и не хочет, чтоб решение куда-нибудь записали. Отец никогда не…

Никогда прежде она при нас отца не поминала. Договаривать не стала и выговорила совсем другое:

— Не важно. Что дальше делаем?

Со двора застучали копыта, и лошадь встала у самого крыльца. Слышно было, как она переступала и как скрипели