Абсолютная Ассимиляция. Право Крови - Димитриос Пур

правая у меня была в холсте и черенка не держала, а левой в тот вечер, считай, не было вовсе. На середине миски я все-таки отобрал у нее черенок теми пальцами, что гнулись, каша поехала мне на колено, и Ольга смотрела, как она едет, и не помогала.

— Ну и ладно, — тряпку она бросила в лохань не глядя. — Чего не удержишь тут, того не удержишь и там.

В подполе было тепло от людей и сыро от воды за клейменой дверью. Дверь эту с вечера никто не трогал и близко к ней не подходил, потому что глядеть было не на что: вода как встала с ночи, так и осталась, а качать ее нечем. Сбоку от лестницы Афанасий Егорыч вязал веревку в бухту, Никифор Ошурков дремал у бочки сидя, а Мезенцев чинил фонарь и все дул на стекло, будто от этого стекло делалось чище.

Наверху хлопнула калитка, по доскам протопали, и в люк спустился Васька — куртка мокрая, шапку он держал под мышкой, а в другой руке нес сверток в газете, перетянутый резинкой. Сверток он поставил на стол ко мне поближе и обе руки убрал за спину, как ставят чужое.

— Не взял, — сказал он.

Куртку он не снял и капал на пол, и Ольга подала ему тряпку, а он тряпку взял, но вытирать не стал ни себя, ни пол.

— Развернуть хоть развернул?

— Резинку не тронул. Сестре отдал назад и велел вынести в коридор, чтоб я видел.

— Тебя к нему пустили?

— Через стекло говорили, недолго. Он там ложку левой учится держать, — Васька смотрел мимо меня, в бочку. — Роняет, опять берет и злится, что каша стынет.

— Кто при нем?

— Солдат в коридоре да сестра. Сестра говорит, культя чистая, а он ее не бережет и рукав закатывает, чтоб все видели.

— Про меня спрашивал?

— Про вас ни разу, — Васька переступил с ноги на ногу. — Он про раскладку спрашивал. Кто где стоит, кто с ним рядом идет и чем дверь берем.

— А ты?

— Я сказал, что не знаю, и это правда, потому что мне никто и не говорил.

Понемногу каша у меня на колене стыла, и мысль эту я от себя отогнал, потому что толку в ней не было никакого.

— Что велел передать?

— Место за ним держать. В завтрашней раскладке.

Афанасий перестал вязать, и веревка у него в руках повисла, и я сказал так, чтоб слышали все, кто был в подполе, а не один Васька:

— Места за ним нет.

— Он говорил, вы так и ответите.

— Правильно говорил.

— Он одной левой больше вашего… — Васька осекся сам, без моей помощи.

— Кошт этот не мой, чтобы я его сам заворачивал, — сверток я подвинул к нему обратно черенком ложки, потому что пальцами не хотелось. — Передачи Захару Сивый взял на себя с первого дня, он их и собирает, и тебя посылает с ними, и что он с вечера велел, то и делай.

— Велел так: не возьмет — вези назад целым и по дороге не разворачивай, — Васька покосился на резинку и руки из-за спины так и не вынул.

— Значит, увезешь назад утренним концом, Селиван возьмет и довезет. А передашь другое, и вот это уже мое, тут я ни у кого не спрашиваюсь. Долю с Гнезда Захар Сажин берет первым после вдовы Лаптевой. Не за ход и не за раскладку, а за руку, которая там осталась.

Вслух Ольга взялась считать, и считала она не деньгами, а людьми, загибая мокрые пальцы: Сивому доля с первой промывки, Мезенцеву день с открытым концом, Матвею Шадрину его, вдове Лаптевой ее, теперь вот Захару. Возьмем мы оттуда, сказала она, живую душу да что найдется у сторожа в карманах, а роздано с этой души больше, чем в ней весу.

— Кутьина ты пропустила, а он один и берет вперед и деньгами.

— Не пропустила, — Ольга даже не обернулась. — Чайник твой цел, я в него не лазила, можешь заглянуть и пересчитать.

— Кто тогда ему отдавал?

— Сивый и отдавал, нынешней ночью, из своего кармана и при мне: Кутьину, говорит, плачу я сам, а с тебя возьму осенью и не деньгами.

— Стало быть, в моем счете этого расхода нет вовсе.

— В твоем нет, он за Сивым стоит, и осенью с тебя его вынут не рублями, а чем Сивому надобно.

— Запишут за меня без меня еще раз — говори хотя бы после.

— Я и говорю после.

— Считаешь ты так, будто я оттуда золото повезу.

— Я считаю, чтоб ты знал, чего должен, — она вытерла руки о передник. — Знать полезно и натощак, и сытому.

Дальше Васька слушать не стал, полез по лестнице через ступеньку, и люк за ним стукнул громче, чем следовало.

Кресло у Анастасии скрипело одним колесом, и по земляному полу она вела его сама, отталкиваясь от бочки и от ножки стола. Нога у нее была забрана в железо до бедра и на ходу цепляла все, что стояло на дороге. Афанасий подвинулся, освобождая ей край стола, и заговорил не с ней, а со мной, и заговорил ровно, как говорят про чужое:

— Раз пошел счет, я тоже посчитаю, чтоб не молчком выходило. Мои стояли на твоем прииске неделю без расчета. Восьмером, по две тысячи на день на человека. Сто двенадцать тысяч, Ярослав Дмитрич.

— Я помню.

— Записано у кого?

— У меня в голове и у моих. Бумаги я тебе не подам, не за тем пришел, — он снова взялся за веревку. — Мне надо, чтоб оно было названо при людях и не висело в темноте.

Анастасия положила ладони на столешницу и сказала в доски, а не мне:

— Мое годовое было девятьсот тысяч.

Никифор поднял голову от бочки, и в подполе стало слышно, как наверху Кутьин ходит вокруг лошади.

— Содержание княжны Волковой, — она говорила буднично, будто перечисляла расход по хозяйству. — Аппарат вот этот, врачи к нему, машина с водителем, зимой юг. Все осталось у отца вместе с именем, и назад я ничего не прошу.

— Настя, я…

— Все, — она оборвала меня на первом же слове. — Сказано один раз, чтобы вы знали, чем тут расплачено, и больше вы от меня про это не услышите. Ни нынче, ни после.

Больше она про это и не сказала.

Отдарить ее мне было нечем, и я знал это еще до того, как она подъехала. Ольга поставила огарок между нами и отошла к лестнице, а я сел так, чтобы говорить негромко