Абсолютная Ассимиляция. Право Крови - Димитриос Пур

— Ему за это плачено?

— Ему за хромоту плачено. Один раз и навсегда.

Егора Тарусова назвал мне Влас, и назвал прежде, чем я разобрал лицо. Держали человека тут давно, руки у него стали цвета той самой промывки, а лицо не стало никаким.

— Чернышев, — он смотрел на меня снизу и не двигался. — Мне идти нельзя. Я закладной.

— А заклад твой где? Под тесом лежит? — я взял его под мышки. — Вот он тут и останется, а сам ты пойдешь.

— Есть еще кто под тесом?

— Один. Севастьян.

Севастьяна вынесли на веревке, потому что правая рука у него была перебита в двух местах и срослась как срослась, а держаться одной левой в воде нельзя. Держали его тут с пожара, и ни с кем, кроме приемщика, он с той поры не говорил, — это он выговорил сам, по слову на вдох.

— Барин, — узнал он меня уже в воде. — Живой…

— Молчи и дыши.

Кровля села на обратном ходу, у той же старой рассечки, и села без предупреждения: посыпалось мелкое, ушла вода из-под ног, ударило по плечам глиной. Снизу Трифон Мезенцев подставил плечо под второй венец, и венец на плече встал. Стоял он, пока по нему шли, и шли по нему все шестеро, и тот, кто шел последним, слышал, как венец идет вниз.

— Считай по головам! — Сивый шарил рукой в темноте, трогая каждого за плечо. — Сколько?

— Восемь.

— Кого нет?

— Трифона нет, — Влас досчитал первым и первым же это выговорил.

— Шевелись, — командовал Сивый, не оборачиваясь и не останавливаясь. — Вода за нами идет.

Фонарь на веревке ушел под кровлю вместе с ним, и света в ходу остался один — тот, что нес Прокоп, и нес он его и себе, и старику, и обоим выведенным. Мезенцев стоил две тысячи с открытым концом, и закрывать этот конец мне нечем. Двое выведенных, один оставшийся: такой вышел счет.

Наверх мы вышли не там, где входили, а у створки в тесовом заборе, и первое, что я увидел на воздухе, был человек в гнездовском полушубке, лежавший поперек дороги лицом вниз, с еще горячим фонарем в шаге от руки.

Молча Сивый нагнулся над ним, взял за подбородок, повернул лицо к себе и опустил его обратно в снег.

— Готов, — рукавицу он натянул назад. — И остыть не успел…

Анастасия сидела там же, где ее оставили. Кресло стояло боком к створке, спицами наружу, руки лежали на ободьях, и обода она не отпускала.

— Кто это был?

— С дороги вышел, на голоса и с фонарем, — головы ко мне она не повернула. — Отходить мне было некуда, и взяла я его сразу, не силой, ее у меня после Кузнецкого почти нет, а всем, что ко мне вернулось, разом и до дна. Он у меня первый, и я это знаю.

Мимо нее пронесли Севастьяна. Она повернула голову.

— Вода в ходу поднялась?

— По горло, — врать ей я не стал. — И еще поднимется.

— Значит, назад не тем же ходом, — она снова взялась за обода. — Иди, я тут.

Больше про лежащего на дороге не заговорил никто, и я не заговорил тоже.

Шурф под гнездовской весовой я узнал не крепью и не работой, а тем единственным, что видел на Кузнецком мосту. Снизу породу вокруг устья вспучило и вывернуло наружу, будто подперли кулаком, и в яму тянуло так же, как тянуло в провал посреди мощеной улицы, — не сквозняком, а тягой через подошвы.

— Тут бьют не гнездовские, — Влас проговорил это в яму, вполголоса, хотя вокруг стояли свои. — Наши так не умеют, наши сверху берут. А это снизу вскрыли и разом. У бочек про такое говорят тихо и имени не называют, потому что имя одно и оно…

— Ткач?

— Вы откуда…

Договорить ему не дали. Между мной и жилой встал старшой, и правая у него пошла вверх ставленной снегиревской школой — тот самый шов, на котором родовая рука пуста два счета, и холод на этих двух счетах пропадает.

Первый его удар я свел вниз, под подошву, в мокрую глину, и назад к нему не пришло ничего, а он и не посмотрел, куда оно делось, — стало быть, знал, к кому пришел, и знал заранее. Второго он начать не успел: холод с его ставленной руки пропал на два счета, и в эту пустоту у меня лег первый узел.

Печать девяти я клал по памяти. Ни книги, ни чтицы под землей не было, и на шестом узле память встала так, как встает нога в яме: седьмой лег, восьмой лег криво, а девятого не нашлось вовсе. Источник у старшого смяло и придавило, руки у него упали, но замка не было, а без замка смятое не пьется — оно только зажато, и зажато ненадолго. Сколько простоит неполная — покуда он дышит, покуда я стою? — считать было некому, и я уже лез левой в карман за граненым.

Ключ был теплый. Он всегда теплый, и потому Сивый всякий раз клал его назад.

— Не вяжи!

Крик пришел не из-под затылка и не сбоку, а изо рта, моими связками, и от этого крика у меня повело шею.

— Что хочешь вяжи, только не этот! Ярослав, не смей, слышишь! Брось!

Причины он не назвал никакой. Чего он испугался? Спросить было не у кого и некогда, а руки у меня шли уже своим ходом. Ничего громче усмешки я от него не слыхивал, а тут он кричал в голос. Сзади Прокоп поднял фонарь выше и посветил мне в лицо, ища, кто у меня за плечом.

Десятый узел я вязал руками, на граненом ключе, поперек всякой записи и поперек него. У Ключников такого узла нет и быть не могло, потому что Ключники запирали, а не пили, и на месте девятого, без книги не легшего, встало другое. Замок оно дало, но заперло не наглухо: в чужом смятом источнике осталась одна дверь, и дверью этой был я сам.

— Держит? — Сивый с места не двинулся и ближе подходить не стал.

— Держит.

— Долго простоит?

— Не знаю.

Вошел я в нее и взял сверх ступени.

Платила кожа, и платила на месте. Знак пошел от локтя вверх, перевалил плечо и сел под ключицей, и жгло его изнутри не с руки, а из середины. Прокоп что-то говорил мне в спину и звал по имени, а слово, которым я отозвался, вышло не вполне моим голосом, будто отзывался