Абсолютная Ассимиляция. Право Крови - Димитриос Пур

— Как не вязать-то?

— А тебе есть чем связать источник?

Ключ из гнезда я вынул последним, и в руке он был холодный.

Плита села обратно на свой палец, шов по краю сошелся и слип, и жила ушла под камень, а второго запора у нее не осталось, потому что печать свою я распустил сам. Держал ее теперь один камень.

Наверху красное над Стужином уже погасло, и стало видно все разом: отвал белой глины у порога, обгорелую крепь, лом и брошенный насос на салазках. С гнездовской дороги любой проезжий прочел бы это с одного взгляда и увидел бы, что склеп вскрыт.

Анастасия докричалась и сняла руку с обода.

Рукав у нее был задран до локтя, и на предплечье стояла зарубка, свежая, с багровым ободком, — та самая, что и у меня. Ставила ее не она, и никто к ней не подходил, и я не подошел тоже, а стал поодаль, потому что ближе было нельзя.

— Больно? — спросил я.

— Уже нет.

Статус я открыл на ходу, и стоял в нем счет, а не объяснение.

Ступень: Река. Слияние: пять из пяти.

Три вкладки были заперты наглухо, и я толкнулся в них просьбой, а после мазнул по краю кровью с разбитой ладони, но они не отворились ни на то, ни на другое.

Рука у меня поднялась сама и сложила пальцы в незнакомую мне фигуру.

Я опустил ее правой, придавив к бедру, и подержал так, пока не отпустило. Телом своим я теперь владел не один. Это была не догадка, а случившееся при мне, в поле, на глазах у женщины в кресле, и ждать такого впредь придется всякую минуту.

За тем, ради чего все это делалось, я полез, стоя на месте.

Полез привычно, как лазят в карман за ключом, потому что там всегда лежало и чужое и мое: школа, порядки, имена, зала с колоннами и длинный стол. Лежало там и лицо человека, убившего меня, и знал я его лучше собственного, и вынимал каждую ночь с тех пор, как очнулся в чужом теле, и клал обратно.

Там оказалось пусто, и пусто не так, как бывает пусто спросонок.

— Ярослав. — Она тронула обод, но с места не двинулась.

— Погоди.

Я прошелся по всему, что помнил вчера, и вчерашнее не вернулось ни куском. Не туман, не провал, не темнота — темноту я бы взял руками и разгреб. Место было чистое, гладкое и на ощупь горячее, с твердой кромкой по краю, какая бывает у клейма, и держало оно форму того, что там лежало.

— У меня там выжжено. — Ей одной я это и говорил, потому что больше было некому. — Не забыто. Снято.

— Всеволод?

— Ни строчки. Ни лица.

— Что ты хочешь, чтобы я тебе назвала?

— Ничего. Ты держала имя, а не память, и чужого ты мне не вернешь.

Она пересказывать взятое не стала, и правильно сделала, потому что это ей объяснили раньше, чем мне. Только положила руки на обод и не поехала, а осталась сидеть, и рукав так и остался задран до локтя.

Долг у меня остался весь, до последней копейки, и платить по нему я буду до конца. А того, кому я задолжал, больше нет: на месте прошлой жизни выжжена плешь, и края у нее твердые и гладкие, как у клейма.

Глава 29. Право крови

— Здесь Чернышев.

Ответ вышел раньше, чем я разобрал, кто меня окликает, и уже на середине его я поймал себя на том, что не помню ни крыльца, ни гардероба, ни лестницы, по которой сюда поднимаются. Четвертый день после Гнезда, и за эти дни у меня в башке завелась дурная привычка проверять начало всякого своего движения. Откуда взялся шаг, кто его начал? Зал я узнал по гулу и по сквозняку от высоких окон, а выкликнули меня не в зал и не на заседание, а к столу в боковой палате и к одному человеку.

За столом сидел писарь в казенном сюртуке, локтем придерживая стопку в палец толщиной, а сбоку от него стоял Феликс Гронский с папкой под мышкой, и вид у него был как у человека, приехавшего по своей надобности и заставшего мою случайно. На меня он не смотрел. Молча Гронский положил папку перед писарем и раскрыл ее сам, не спросив ни у писаря, ни у меня.

— По кузнецкому производству, — начал Гронский, и голос у него шел так, будто он диктовал не человеку, а стене, — дело вернулось ко мне из округа непринятым, и вернулось с одной пометой: статьи по дару в нем не стоит. Ведомство наше, надо вам заметить, принимает к производству не событие, а состав, и без состава такое дело в округе держать не станут, о чем меня и уведомили. Поэтому закрываю его здесь и при вас, и закрываю той единственной формулировкой, под какую оно у нас проходит целиком: родовой дар неустановленной школы.

Медленно писарь потянул к себе лист, макнул перо и стал писать, не переспрашивая.

— Той же строкой, — договорил Гронский, — идет и покойник у лаза на Дровяных складах, взятый чужой школой при свидетеле, потому что состав там один и тот же, а разводить два состава по одному эфирному следу округ мне не даст и правильно сделает.

Вот тут я и сообразил, что при мне закрывают Кривого. Лежал он у лаза приметно, и всякий, кто умеет читать эфир, читал по нему одно и то же, а теперь это одно и то же назвали вслух и подшили. Ладно бы спросили про руку и не нашли ее, так ведь и не спрашивал никто, и спрашивать было некому: состав закрывал руку вместе со всем прочим.

Писарь дописал, отложил перо и придвинул к себе другой лист, длинный и разлинованный. Сбоку от одной из строк на нем стояла казенная помета, и об эту помету заявка моя стояла мертво. Заявку внесли в очередь при мне, и час ей проставили при мне, и помету завели той же рукой. Дальше он вычеркнул помету одним движением, поставил рядом час и промокнул. Чужие руки при мне делали со мной то, чего у меня не спрашивали, и делали быстро. Ну а мне что, встать и объявить, что я против?

— Запрос снят вместе с делом, — проговорил писарь, не поднимая головы. — Место в очереди держат за внесенным, а не за пришедшим. Взнос?

— Платить мне нечем.

— Это не ответ по