Абсолютная Ассимиляция. Право Крови - Димитриос Пур

Резко лекарь надавил ему на грудь. Ратмир выгнулся, запястье в моей руке стало холодным до кости, а потом опять теплым.

— Имя, — сказал я. — Твое имя!

— Серьгу вам передали не Морозовы. Рукой выше. И передали затем, чтобы вы знали одно: чужую память у нас берегут… не выбрасывают. Материна лежит там же.

Полез я вспомнить, была ли у нее вторая такая же, и не нашел ни лица, ни уха, ни комнаты — гладкое место, будто столешницу протерли. Чем это проверишь, если проверять нечем и ни одной своей строки про нее у меня не осталось? Держал я чужое запястье, слушал чужой голос, и голос рассказывал мне про мою мать так, как диспетчер зачитывает адрес доставки.

— Гущин носил на Дербеневскую вторую работу. Не долг и не жилье. Там принимают…

— Имя, — повторил я громче. — Кто ты такой?

— Готово ли у вас к Пасхе — вот что нам важно.

Договорить ему не дали собственные легкие. Долго и зло лекарь работал над ним, смотритель писал, а я держал запястье и чувствовал, как зажим сходит сам, изнутри, будто рука разжала кулак и опустилась.

Дверь, оставленную моим десятым узлом, закрыло ничем. За ней стояло имя. Оно ушло вместе с телом, и меньше всех оно досталось мне — тому, кто вязал этот узел наспех, руками и на чужом источнике.

— Ключников резали за ремесло? — спросил я в пустоту над столом.

Спрашивал я не смотрителя. За правым ухом, где всю зиму сидело чужое внимание, не двинулось ничего. Во рту стало солоно, и я вытер ладонь о колено.

Наконец смотритель дописал книгу, развернул ее ко мне и подал карандаш.

— Распишитесь. Вы слышали — вы и подпишете.

Расписался я под чужими словами, в чужой книге, своим именем и своей рукой. Карандаш был тупой и рвал бумагу. И пока он ходил по строке, во двор въехал морозовский выезд. Князь Владимир вошел за телом сына сам, шляпу снял в дверях и не сказал никому ни слова. Молча он стоял и смотрел, как чужая рука ставит подпись под последними словами его сына.

Вышел я на воздух, и Гронский нашел меня у своей машины. В машине стояли его ящики, и один был перевязан бельевой веревкой, потому что дно у него разошлось.

— Ключи я сдал еще до вашего прихода, — начал он, не здороваясь. — От кузнецкого дела меня отставили, и отставили по форме правильно, поскольку дело закрыто и ушло в смежное производство, а туда я не вхож ни по должности, ни по чину. Я все равно пошел. Без бумаги и под чужую руку!

— Кто теперь его ведет?

— Соседняя комната. Фамилий вам никто не назовет, включая меня…

— А Дудин?

— Дудин остался сидеть, где сидел.

Гронский открыл заднюю дверь и стал выкладывать на крыло то, что собиралось при нем по этому делу. Ложились на крыло папки в тесемках, конверт с ключами от чужой квартиры, стеклянная банка с окалиной, чей-то сапог, обернутый в бумагу, и толстая пачка накладных под канцелярской скрепкой. Аккуратно он выкладывал вещь за вещью, не глядя на меня. Сверху он положил одну накладную и придержал ее пальцем.

— Вот эта партия — та самая, что у вас перекупили из-под рук в лавке. Смотрите сбоку от веса…

Сбоку от веса стояла строка, дописанная от руки и другим грифелем. К уголку был подколот снимок. На снимке был я — лицом к лампе, с мутными от света глазами, и лицо мне тогда повернул к лампе Ерш. Взял за подбородок и держал, сколько надо, а я стоял и не дергался.

— Строку дописали уже после раута, — Гронский глядел мне в лицо, мимо бумаги. — А та бумага, которой Дом держит вас на счету, выправлена с осени и при свидетеле. Расходником вы у них записаны задолго до всякой отравы. Строкой сбоку только отметили, что расходник цел и пошел дальше.

— Ремесло моей родни у вас как называется?

— Демонология, статья о запрещенном обращении с одержимостью, надзорная часть, — выговорил он это разом, как выученное. — Имени тех, кто водил резавших, нет ни в одном деле, что я держал в руках, а держал я их много. Стоит помета «по представлению», представлявшего в бумагах не значится. Той же пометой закрыт и тот, кто ставил вашему связному дни и часы…

— И ищут до сих пор?

— Ремесло ищут. Род им был неинтересен, потому что род без ремесла ничего не стоит.

— Дербеневская?

— Адрес у нас третий год. Дом стоит, за дверью пусто, конторы такой не заведено ни по одному реестру, и я вам, простите, не советую ехать туда одному…

— Вас из-за меня вынут?

— Могут. — Он захлопнул дверь. — Копии по кузнецкому лежат не в моем управлении. Их не достанет ни соседняя комната, ни моя отставка, и это, знаете, единственное, что я успел сделать вовремя.

— Ярополк, — позвал я, когда машина вышла со двора.

За плечом не отозвалось, и затылок мне заломило, как от холодной воды.

Автобус до развилки шел пустой, а от развилки я пошел пешком, по колее, полной черной воды. Стужино стояло погорелое, жильем и конторой у меня все еще была баня, и двор в этот раз оказался не пуст. От изб остались печные трубы да обгорелые венцы, и между ними уже натоптали тропки по грязи. Подводы стояли у крепи, лошадей выпрягли, а разбирать пожарище никто не начинал: людям было не до бревен. Сыро тянуло от углей, и запах этот никуда не выветривался. У крыльца стояла кадка, и в воде плавал обгорелый наличник.

Темно было в бане, и топили ее еле-еле. Лежали там рядком гнездовские — ночная смена с промысла, вся, какую Ратмир выставил за ворота и погнал к кострам у крепи. Родня приехала за ними из Гнезда. На имена они не отзывались и с полу не сходили. Собак угнали туда же и в ту же ночь, а нашли у самой крепи, и собаки были сухие.

Прокоп от двери не отходил. Дышал он хрипло, будто наглотался дыма.

Матвей привез на подводе Домну Мезенцеву с сыном. Сошла она сама, поставила мальчишку рядом и встала посреди двора, при этих людях и при их родне. Платок у нее был повязан по-дорожному, узлом на затылке. Крепко мальчишка держался за ее рукав и смотрел в землю.

— Тела нет