Абсолютная Ассимиляция. Право Крови - Димитриос Пур

Плакать она не плакала и просить не просила. Твердо стояла на месте и ждала счета.

Денег у меня не было ни рубля. Прииск стоял, артель за неделю не рассчитана, а на роде висело казенных двести двадцать четыре тысячи под срок и рост. Аглая вынесла из бани домовую книгу, ту, что не отпускала от себя с ночи пожара, положила ее раскрытой на колоду и карандаш поперек. Сухо она глядела мимо меня, на ворота.

— Пиши сам, — велела она. — Раньше рука в этой книге была моя, потому что признанного главы у нас не стояло. С понедельника стоит.

— А чего сама не пишешь?

— Так незачем теперь…

Вписал я живую Домну Мезенцеву в домовую книгу Стужина при Матвее и вслух назвал, что ей отдаю: почту, закупки, переводы и ответ конторам как хозяину дома. Вычеркнуть ее оттуда мог теперь только я и только снова при свидетеле.

— Кошт и жилье тебе с парнем. И двадцать тысяч в месяц, покуда стоит дом, без срока. Десять дней артельщика на руки, считай, каждый месяц.

— А не устоит дом?

— Тогда с меня и спросишь, — я закрыл книгу. — Парень дорастет — станет на отцовское место в артели. При всех говорю, и все слышали!

Ворота были еще открыты, и в них въехал казенный курьер на мотоцикле с коляской. Мотор он не глушил. Сапоги у него были в глине по голенище. Пакет подал под расписку и с часом, именной, и с седла при этом не сошел. Терпеливо он ждал, не снимая перчаток.

— Вызов в Императорскую магическую академию. Распишитесь…

— А если отказ?

— Отказ подают не мне и не здесь. Мое дело подача, час и подпись.

Расписаться я не успел толком, потому что следом в ворота вошел морозовский выезд, идущий от казенного дома с телом. Князь Владимир сошел на землю сам. Теперь при своих людях, при курьере и уже не молча.

— Слушайте все! — голос он поднял так, что у бани обернулась родня и один из лежавших дернул щекой. — Роду Чернышевых объявляю кровную вражду! Всему роду, до последнего имени в книге! За подпись! При мне ставили подпись под последними словами моего сына, и рука была вот эта, я ее видел!

Ни удара, ни срока, ни числа он не назвал. Сделал он хуже: сказал так, чтобы взять сказанное назад стало не у кого.

— Отметь час и то, что ты стоял при этом, — велел он курьеру.

Корешок он забрал себе и сунул во внутренний карман. Потом повернулся к своим. Наперечет он повторял названное каждому в лицо, начиная со старшего подрядчика.

— Ерш! Слышал?

— Слышал, князь.

— Повтори им сам.

Уезжать он не спешил. А Ерш, повторив, взял с подножки фонарь и пошел со двора — не тропой, а мимо бани, за угол, на вскрытый склеп. Больше в той стороне идти некуда. И тут я вспомнил про их веревку с петлей в лазу, а во дворе стоял казенный человек с распиской.

Слышно было, как он спускается. Потом фонарь встал на одном месте и больше не двигался.

От плиты потянуло через подошвы, как тянуло в провал на Кузнецком, только теперь из живого. Отсюда было видно все. Ерша посадило на колени у самого камня. Веревку он еще держал, когда его начало вынимать, и вынимало досуха при двух дворах.

А от бани пошли лежавшие.

Поднялись они сами и все вдруг. Босиком, по мерзлой грязи, молча, мимо людей и прямо на плиту. Идти им было всего ничего.

— Держи! Держи Сеньку, куда он! — закричала баба у крыльца, и родня кинулась наперерез.

Повисли у них на руках всем весом и не удержали. Сеньку тащили назад вдвоем, а он шел ровным шагом и волок обоих.

Пошел я. За угол, наперерез, — а поспел все равно позже, чем надо. Лег ладонью на камень, нащупал под ним горло и зажал, как зажимают шланг. Идущие сели там, где их застало. Ерша оттащили за руки, и он не упирался.

— Запри ты его насовсем! — крикнул из-за угла Прокоп.

— Печать на переведенное не ложится! — крикнул я, не снимая руки. — Второго запора у жилы нет. Держится, покуда рука на камне!

Объяснять больше ничего не пришлось. То, чем Ратмир довел ядро до съема, шло сейчас по двору своими ногами, и лицо у выпитого Ерша сделалось то же, что у лежавших в бане.

Живого и пустого его погрузили к князю в машину, рядом с телом сына, и ни одного своего слова князь назад не взял. Машины разворачивались задом по мокрому, и свет фар мазал по бревнам бани.

А курьер у ворот мотора так и не заглушил: расписки нет, а час у него в бумаге проставлен.

— Прокоп! Клади ладонь рядом с моей!

Лег он на камень всей пятерней, тяжело. Под камнем не переменилось ничего. Снял я свою на палец — и в бане сразу заскребло по половицам, и не в одну пару ног.

— Не берет меня, — прохрипел Прокоп.

Ну, значит, бегом. К воротам я шел скоро, оглядываясь через шаг, и считал про себя, как считают под водой. Досчитать не дали. Стукнула дверь, и Сенька потянулся за мной босиком по мерзлому. Расписался я о крыло коляски, не глядя в строку. Обратно шел без счета. Ладонь села на место. Сенька качнулся и опустился, где стоял.

Быстро двор опустел. Аглая выкатила кресло за угол, к меже, — там же стояла колода с домовой книгой. Спицы аппарата на ноге у Анастасии задели дерево. От камня до колоды доставал голос, и больше мне теперь ничего не полагалось.

Свет во всем Стужине был один — окно бани. Туда я и сходил с пакетом, отняв руку и не досчитав до конца. Строка внутри стояла именная, от руки, и рука не лицейская. Дня явки нет. Срок — после Пасхи. Про восемь лет службы по назначению казны ни слова.

— Идут! — крикнула от колоды Аглая.

Успел я раньше них, с бумагой в зубах и с грязью на коленях. За баней стихло.

— Назови мне еще одну вещь из того, что я тебе отдал, — попросил я через межу. — И медленнее, чем в подполе…

— Вторая такая же серьга лежала у твоей матери в жестянке из-под монпансье, — выговорила она в темноту, ровно, как читают опись. — Жестянку она держала