Печатница. Новый тираж - Алена Шашкова

Правой рукой. Просто мелодию. Тихо, едва касаясь. Пальцы двигались сами, но стоило мне попытаться понять, что играть дальше, как мелодия оборвалась.

Я остановилась, сжала кулаки и отдышалась. Мелодия предполагала еще песню, но это у меня бы точно не вышло.

Слушает ли Фридрих?

Я посидела, глядя на клавиатуру. Вместо того чтобы закрыть рояль, я снова нашла начало. Закрыла глаза и на этот раз дала обеим рукам вести меня. Где-то замедлилась, одну ноту взяла неверно, но мелодия продолжалась.

Когда я закончила, все щеки были мокрыми от слез. В груди тоже что-то сжалось так сильно, что, кажется, готово было лопнуть.

Закрыв крышку, я еще несколько минут просидела не двигаясь. Я обхватила себя руками и сама не понимала, как дышу.

На мои плечи легла шаль и твердые пальцы.

— Заснул он, — сказала Марфа. — И вам бы поспать. А утром оно и легче будет.

21.1

Только проснувшись, я сразу заглянула к Фридриху. Он все еще спал. Марфа сказала, что в эту ночь — особенно спокойно. Я бросила взгляд на рояль, вспомнив, как ощущались клавиши под пальцами, и в груди снова болезненно сжалось.

Еще до завтрака зашла в типографию, и на сегодня отпустила всех. Градова с утра прислала записку, что ее тоже не будет, так что я со спокойной совестью отдыхала. Если не считать того, что я несколько раз проверяла оттиск карты, которую собиралась отвезти Вранову.

Он уже высох, выглядел точным и четким. Мне было, чем гордиться — в условиях провинциальной типографии повторить то, что печаталось в столице. И все же я ловила себя на том, что представляю не готовый тираж, а как Вранов возьмет оттиск и начнет молча разглядывать легенду.

Перед отъездом Дуня принесла чай и поставила рядом ту самую коробку с конфетами. Я сняла крышку и наконец попробовала. Кормилица делала вид, что занята чашкой, но я видела, как она поглядывает на меня.

— Вкусно, — сказала я, прожевывая.

— И хорошо. А то стоят без дела.

Елизавета Михайловна приехала, когда я уже была готова. Мне оставалось только взять папку с оттиском карты для Вранова. Я задержалась у стола, осознав, что с нетерпением ждала этой поездки. Только вот мне оставалось уговорить себя, что только из-за того, что хотелось поблагодарить Анну и утвердить образец. А не из-за того, что увижу там генерала и мысленно стукну его этой самой папкой.

По дороге Арсеньева говорила о заседании, о том, что Карл Иванович вряд ли смирится быстро, и о визите к Анне Викторовне. Конечно, я понимала, что дядюшка не сдастся, но думать сейчас об этом не хотелось.

В доме Дубровских оказалось людно. Не только мы с Елизаветой Михайловной пришли засвидетельствовать свое уважение губернаторской чете. Тут же были Оболенцев и еще две маменьки со своими дочками: Ладынины и… кажется, Сабуровы. Хотя цель их визита была, несомненно, несколько иной.

Мы с Арсеньевой вошли в людную гостиную дома Дубровских, только вот из всех присутствующих мой взгляд выхватил одного. Генерала, стоявшего у камина. Как только нас объявил лакей, Вранов резко повернулся.

Я не остановилась и даже не споткнулась. А вот у генерала лицо на мгновение изменилось: он будто обрадовался мне еще до того, как вспомнил, что он меня игнорирует. Через секунду от этого выражения ничего не осталось.

Губернатор вежливо поклонился, поздравил меня с решением опеки, расспросил о Фридрихе и попросил нас остаться к обеду. Я поблагодарила и передала папку лакею, попросив не убирать ее далеко: после обеда мне нужно было показать оттиск поручику. Без карты в руках стало легче устроиться на диванчике рядом с Елизаветой Михайловной. А вот перестать поглядывать в сторону камина не получилось.

Градский стоял с противоположной от меня стороны дивана, рядом с Лизонькой Ладыниной. Она мило улыбалась ему, а он, о чем-то увлеченно рассказывавший ей, внезапно умолк. Поручик посмотрел на меня, что-то хотел уже сказать, но в гостиную вошла Анна Викторовна.

Я поднялась вместе со всеми. Пока она принимала приветствия, я пыталась придумать, как выразить мою благодарность, но вышло довольно нелепо, зато от души:

— Анна Викторовна, благодарю вас. За вчерашнее и за все, что вы для меня сделали.

Она тепло ответила мне, они перекинулись взаимными добрыми подколками с Арсеньевой, и я уже почти смогла расслабиться, когда к нам шагнул Вранов, оставив мужскую компанию в лице губернатора и городского врача, который приходил к Дуне.

— В таком случае и я могу поздравить Варвару Федоровну, — произнес генерал.

Хорошо, что папки в руках не было. Вежливые слова тоже подобрались не сразу, но, в конце концов, я себя уговорила, что злиться на то, что я сама себе придумала — глупо.

— Благодарю вас, Николай Алексеевич, — ответила я, но все же не удержалась. — Как любезно, что вы вспомнили обо мне.

— Я о вас не забывал, Варвара Федоровна, — ответил он сухо, в своей манере. Только глаза блеснули.

— Варвара Федоровна, вам, наверное, непросто было держаться на заседании опеки, учитывая ваше недавнее нездоровье, — Градский чуть подался вперед и мягко улыбнулся. — Однако сегодня вы выглядите так, будто оно пошло вам только на пользу.

Не буду отрицать, что заметила, как неуловимо изменилась атмосфера в гостиной. Ко мне обратились оба холостяка этой гостиной при том, что здесь же сидели еще две девицы на выданье. Мне оставалось надеяться, что глаз у меня не дернулся. Это, конечно, не было сложнее, чем вчера сохранять невозмутимость на заседании, но тем не менее…

— Благодарю вас, поручик, — я вежливо ответила Градскому, но фраза Вранова все же задела меня. — В самом деле, Николай Алексеевич? У меня сложилось впечатление, что у вас очень избирательная память.

Арсеньева покосилась на меня, а потом аккуратно провела рукой по складке на юбке.

— Не будьте слишком строги, Варвара Федоровна. Таковы уж мужчины: прекрасно помнят то, что нам кажется неважным, но постоянно забывают объяснить то, что следовало бы объяснить.

Как-то это было непохоже на Елизавету Михайловну. Я не могла припомнить, чтобы она кого-то вот так защищать.

К счастью, нас позвали к столу, и продолжать этот напряженный обмен репликами необходимости больше не было. Вранов нехорошо глянул на Градского, когда тот подал мне руку, но этикет — ведь не повод возмущаться, правда?

Во время обеда мы с поручиком оказались рядом,