"Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 - Хелена Руэлли

Елена протестовала каждый раз. Сначала громко, потом все тише, понимая бесполезность. Ее тело напрягалось, как струна, в его руках. Он нес ее по холодным коридорам, мимо бесстрастных слуг, вниз по лестнице, в небольшой, тщательно ухоженный садик за замком. Там ее ждало одно и то же кресло с мягкими подушками, поставленное рядом с его стулом.

«Садитесь, дорогая», – он опускал ее в кресло, но его руки задерживались на ее плечах дольше необходимого. – «Тридцать минут солнца и воздуха – лучшее лекарство». Затем он садился рядом, слишком близко. Его колено почти касалось ее ноги.

И начиналось. Он вел пустые, изысканные разговоры. О погоде. О новостях из Парижа, до которых ему, видимо, не было дела. О сплетнях, которые он считал достойными ее ушей. Его голос был ровным, приятным, но глаза не отрывались от ее лица, ловя каждую реакцию, каждую непроизвольную дрожь. Иногда он настойчиво предлагал ей сесть к нему на колени – «чтобы было теплее» или «для лучшего обзора». Елена каждый раз отказывалась, съеживаясь в кресле, как будто пытаясь стать невидимой. Он не настаивал открыто, лишь вздыхал с преувеличенной печалью: «Как ты упряма, моя Елена. Но я научу тебя доверять мне». Эти тридцать минут были для нее вечностью под пристальным, пожирающим взглядом.

Она знала, что за одним из высоких окон замка за ними наблюдает Клеманс. Она чувствовала на себе ледяные иглы ее ненависти даже сквозь стены. Эта ненависть, по крайней мере, была искренней, в отличие от слащавой маски Филиппа.

Еще одним проявлением его «заботы» стали платья. Однажды утром в комнату внесли несколько коробок. Внутри лежали платья из самого дорогого черного бархата и шелка. Безупречного покроя, с тончайшими кружевами и вышивкой. Но это не были платья для глубокого траура. Они были слишком роскошными, слишком подчеркивающими линии тела, слишком... соблазнительными. Филипп явился лично, чтобы наблюдать, как она их разглядывает.

«Тебе нужно выглядеть достойно своего положения, Елена», – пояснил он, его пальцы скользнули по бархату. – «Гаспар хотел бы видеть тебя прекрасной. А я... я не потерплю, чтобы ты ходила в чем-то поношенном или простом». В тот же день Жизель, со слезами на глазах, сообщила, что все старые, скромные траурные платья Елены «случайно испортились» – якобы моль или их неправильно почистили. Выбора не оставалось. Елена была вынуждена облачаться в эти роскошные саваны, чувствуя себя еще более выставленной напоказ и уязвимой. Каждое платье было символом его контроля.

Ужины оставались самой тяжелой частью дня. Они проходили в огромной, холодной столовой. Елена, Филипп, Клеманс. Филипп вел себя с женой с ледяной вежливостью, отвечая на ее редкие реплики односложно или вовсе игнорируя. Зато к Елене он обращался с преувеличенным теплом, наполнял ее бокал, накладывал лучшие куски на ее тарелку, ловил ее взгляд, стараясь заставить улыбнуться. Его внимание было тяжелым, удушающим одеялом. Клеманс сидела, выпрямившись, как статуя, ее лицо было маской, но глаза горели немым бешенством, направленным исключительно на Елену. Атмосфера за столом была ядовитой.

На седьмой такой ужин Елена, собрав последние капли мужества, прервала его монолог о достоинствах нового вина.

«Месье Филипп», – ее голос прозвучал тихо, но четко в натянутой тишине. – «Вы упоминали о нотариусе. Когда он приедет? Когда будет оглашена воля Гаспара?»

Наступила мгновенная тишина. Звякнул нож, который Клеманс слишком резко положила на тарелку. Филипп медленно повернул к Елене голову. Улыбка не сходила с его губ, но в глазах вспыхнул холодный, опасный огонек. Он явно не ожидал такого прямого вопроса и был не рад ему.

«Нотариус?» – он сделал легкий жест рукой, как будто отмахиваясь от назойливой мухи. – «Он очень занятой человек, дорогая Елена. Но я связался с ним. Он приедет… на днях. Скоро. Не терзай себя юридическими тонкостями. Все будет улажено наилучшим образом. Доверься мне». Его тон не допускал дальнейших расспросов. Он снова заговорил о вине.

После ужина ритуал повторялся. Филипп подходил к Елене, брал ее под руку или, если она казалась ему особенно уставшей (а она всегда старалась выглядеть уставшей к концу ужина), снова брал на руки. Клеманс встала в этот вечер, когда он уже подхватил Елену.

«Филипп», – ее голос дрогнул от сдерживаемой ярости, – «графиня уже достаточно окрепла. Она вполне может дойти до своей комнаты сама. Не стоит ее беспокоить».

Филипп остановился, повернулся к жене. Его лицо было абсолютно спокойным, но в глазах – ледяная сталь.

«Милая Клеманс», – произнес он с убийственной мягкостью, – «я сам решу, как моей любимой невестке удобнее и безопаснее добираться до ее покоев. Твоя забота… трогательна, но излишня. Иди отдыхай».

Он повернулся спиной к побелевшей от унижения Клеманс и понес Елену вверх по лестнице. Она чувствовала, как дрожит от ярости его жена, стоящая внизу.

В ее комнате ритуал достигал новой, еще более унизительной стадии. Он не просто укладывал ее. Он садился на край огромной кровати, слишком близко, и брал ее руку в свои. Его пальцы были сильными, теплыми, неотпускающими.

«Вот видишь, как хорошо тебе здесь», – мурлыкал он, его большой палец водил по ее костяшкам, затем по внутренней стороне запястья, вызывая мурашки отвращения. – «Ты хорошеешь с каждым днем. Скоро румянец вернется на щеки». Он подносил ее руку к своим губам и целовал пальцы один за другим. Долго, чувственно. Его губы были мягкими, но прикосновение обжигало, как раскаленное железо. – «Скоро ты забудешь все печали, милая Елена. Забудешь Гаспара. Забудешь эту ужасную аварию. Ты начнешь новую жизнь. Здесь. Со мной. Я позабочусь об этом». Его голос был низким, гипнотическим, полным неоспоримой уверенности в своем праве на нее.

Елена лежала неподвижно, стиснув зубы до боли, глотая комок тошноты и ужаса. Она не могла вырвать руку – он держал слишком крепко. Она не могла крикнуть – страх и условности сковывали горло. Она могла только терпеть, чувствуя, как ее душа кричит от унижения.

Наконец, насытившись ее безмолвным страданием, он вставал.

«Спи, моя прекрасная. Спи и набирайся сил. Завтра будет еще лучше». Он погладил ее по волосам, его взгляд скользнул по ее телу, с тем же хищным удовлетворением, что и в первый день. Затем он вышел, оставив за собой шлейф дорогого одеколона и ощущение грязного налета.

Только когда дверь закрылась, и шаги затихли в коридоре, Елена позволяла себе содрогнуться. Она втягивала воздух судорожными глотками, вытирала руки, которые он целовал, до боли, пытаясь стереть его прикосновение. Слезы