"Фантастика 2026-179". Компиляция. Книги 1-26 - Avadhuta

Я справился.

* * *

Коловрат стоял на Пулковских высотах и не веря своим глазам.

Всё произошло так быстро, что он не успел среагировать. Бой, крики, ярость, смерть. А потом — ослепительная вспышка, которая заставила его закрыть глаза, и тишина, которая опустилась на поле, как саван.

Он открыл глаза и посмотрел вокруг.

Демоны исчезли. Все до одного. Они просто сгорели, как бумага, как пепел, который развеивает ветер. Их крики стихли, их дыхание затихло, их тела стали пылью, которая смешалась со снегом и грязью.

На поле остались только люди.

Коловрат смотрел на это зрелище, и в его груди закипала странная эмоция — смесь ужаса, восхищения и невероятной, всепоглощающей надежды. Он видел, как солдаты поднимаются на ноги, как они смотрят на пустые поля, как они не понимают, что произошло.

Он видел, как Игорь помогает Людмиле встать, как они обнимаются, как их слёзы смешиваются с дождём. Он видел, как Анна опускается на колени, как она смотрит на небо, как она шепчет молитву. Он видел, как Песец и Васька стоят, опираясь друг на друга, как их дыхание становится ровнее, как их сердца бьются в такт с его собственным.

А потом он увидел Николая.

Он лежал на земле, его тело было неподвижным, как у мёртвого. Коловрат подошёл к нему и опустился на колени, чувствуя, как земля касается его коленей, как холод проникает сквозь ткань его штанов. Он смотрел на лицо Императора, и в его груди закипал страх.

— Государь, — прошептал он, и его голос дрожал. — Государь, очнитесь.

Николай не двигался. Его глаза были закрыты, его дыхание было таким тихим, что Коловрат почти не слышал его. Его тело было холодным, как лёд, и в этом холоде была окончательность, которая пугала больше, чем любой демон.

— Государь, — повторил Коловрат, и его голос стал громче. — Очнитесь, прошу вас!

Николай не отвечал.

Коловрат сжал кулаки. Он чувствовал, как гнев закипает в его груди — гнев на Волунда, гнев на судьбу, гнев на себя. Он должен был защитить Императора. Он должен был быть рядом с ним. Он должен был умереть вместо него.

— Пожалуйста, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Пожалуйста, не уходите.

И тогда произошло чудо.

Николай открыл глаза.

Они были абсолютно здоровы.

Коловрат смотрел в эти глаза — янтарные, как у его отца, как у Соломона, как у всех, кто носил в себе свет, — и не верил своему счастью. В них не было тьмы, не было боли, не было страха. В них была только ясность, только решимость, только жизнь.

— До чего же приятно вернуться в своё тело, старина, — сказал Николай, и его голос был хриплым, как у человека, который только что проснулся после долгого сна. — Ты не солгал…

Он поднял руку и посмотрел на свою ладонь, будто видел её впервые. Его пальцы дрожали, но это была дрожь жизни, а не страха.

Крики вокруг — «Чудо! Воскрес! Он жив!» — слились в один громкий гул, который поднимался к небу, как молитва, как благодарность, как надежда.

Николай медленно поднялся на ноги. Его тело было слабым, как у новорождённого оленёнка, но он стоял. Он смотрел на своих солдат, на своих друзей, на свою семью. И он знал, что всё не напрасно.

Он наклонился и поднял Кольцо, лежащее на земле. Оно было холодным, как лёд, но он чувствовал его тепло, его пульс, его жизнь. Он сжал его в руке и поднял к небу.

— Мы победили, — сказал он, и его голос был тихим, но в нём слышалась вся сила Империи. — Мы выжили.

Коловрат смотрел на него, и в его груди закипала гордость.

— Да здравствует Император! — крикнул он, и его голос разнёсся по полю, как удар колокола. — Да здравствует Николай III!

Тысячи голосов подхватили его крик, и они слились в один громкий, торжествующий рёв, который поднимался к небу, как надежда, как обещание, как жизнь.

Николай стоял на Пулковских высотах, сжимая в руке Кольцо Соломона, и смотрел на мир, который он спас.

Мир, который только начинался.

Эпилог

Санкт-Петербург, десять лет спустя.

Солнце клонилось к закату, и его лучи золотили верхушки старых лип, которые росли вдоль аллеи Летнего сада. Воздух был тёплым и неподвижным, пропитанным запахом цветущих роз и нагретого камня. Где-то вдалеке слышались голоса детей, смех, плеск воды из фонтана — мирные звуки, которые когда-то казались такими далёкими, почти невозможными.

Николай III шёл по дорожке, и его шаги были медленными, но уверенными. Прошло десять лет с того дня на Пулковских высотах, десять лет с тех пор, как мир едва не рухнул в бездну. Империя выжила, восстановилась, стала сильнее, чем прежде. Но он помнил всё. Каждый миг той битвы, каждое имя тех, кто пал, каждую каплю крови, пролитую за этот мир. Память была его вечным спутником, его бременем, его крестом.

Рядом с ним шла Екатерина.

Ей было десять лет, и она была похожа на свою мать так сильно, что у Николая каждый раз перехватывало дыхание, когда он смотрел на неё. Те же платиновые волосы, которые струились по плечам, как жидкое серебро. Тот же прямой, гордый стан, та же неуловимая грация, которая была у Валерии в её лучшие моменты. Но глаза… глаза были его. Те самые янтарные глаза, которые горели изнутри ровным, тёплым светом, как у Соломона, как у него самого. В них была та же глубина, та же древняя мудрость, которая не могла принадлежать десятилетней девочке, но которая была там, в самой их сердцевине.

— Папа, — сказала она, и её голос был звонким, как колокольчик, но в нём уже чувствовалась та сталь, которую Николай так хорошо знал. — Почему ты всегда такой задумчивый, когда мы гуляем в этом саду?

Николай улыбнулся, но улыбка его была грустной. Он остановился у старого дуба, который помнил ещё времена Петра Великого, и положил руку на шершавую кору. Дерево было тёплым от солнца, и он чувствовал, как его жизнь пульсирует в каждой ветке, в каждом листе.

— Потому что этот сад помнит многое, Катя, — сказал он, и его голос был тихим, почти задушевным. — Он помнит войны, которые мы пережили. Он помнит смерть. Но он помнит и жизнь, которая пришла