Дочь врага - Мелисса Поутт

имя собственных эгоистичных целей. Это не отменяет горя от его смерти, но запутывает все в неряшливый узел. Неужели моя любовь к человеку, подарившему мне жизнь, не перестанет быть сложной?

Вадор переводит взгляд на выход из пещеры.

– Мне пора идти. Не хочу испытывать терпение вашего нового Сарафа, если меня поймают на территории клана.

Значит, с Лиамом все в порядке и он теперь Сараф. Люди не восстали. Его приняли. Меня охватывает огромное облегчение: хотя бы тут все получилось как надо. А еще – печаль при мысли, что я больше никогда его не увижу после всего, что мы вместе пережили.

– Н-научите его, – с трудом выговариваю я.

У Лиама доброе сердце, ему нужно просто лучше учиться. Теперь, когда Вадор сменил Тристана на посту действующего мэра, подобное наставничество может здорово помочь на пути к миру между нашими народами, как сейчас, так и в будущем, если Вадора выберут.

Вадор сжимает мою руку и кивает. Он делает шаг к выходу, но тут в моей голове появляется еще один срочный вопрос.

– Энола?

– Передает привет.

У меня резко открывается второй глаз. Тело возвращается к жизни.

– Я-а не…

– Мы знаем.

Знают?

– Она очнулась и рассказала, что видела, как за ней шла Аннетт перед нападением. Еще она слышала кое-что из того, о чем вы говорили перед тем, как Аннетт попыталась заставить тебя поехать к ограде. А значит, я тоже это видел посредством нашей связи. Этих медсестер будут судить за то, что они сделали с вами обеими.

Судить. Это значит, что мне не нужно возвращать свое честное имя? Я бы улыбнулась, если бы могла.

– Сэмюэл тоже слышал обрывки, когда очнулся. Ему этого хватило, чтобы понять, что произошло. А теперь мне пора.

Вадор кивает на прощание и уходит, не успеваю я сказать еще хоть слово.

Мама немедленно меняет мне повязку на шее, а потом заставляет давиться каким-то отвратительным отваром. Я постепенно начинаю чувствовать свое тело – хотя не то чтобы мне это было нужно. Слишком много всего в голове.

Где Тристан? Что теперь будет? Кланы считают, что я мертва, и мой единственный вариант – вернуться в Кингсленд? Но безопасно ли это? Аннетт и Каро были не единственными, кого раздражало мое присутствие.

А после того как я обидела Тристана, едва не умерев, разве он захочет, чтобы я жила там с ним?

Мама шуршит пакетиком с травами. У нее напряженное лицо, будто она сдерживает волну скорби. Какая я невнимательная. Не только у меня был день, изменивший мою жизнь.

– С тобой все в порядке? – спрашиваю я.

Она кивает, не глядя на меня, но слишком быстро.

– Ты пошла к Вадору, чтобы освободить Тристана.

Ее тонкие губы сжимаются в мрачную улыбку.

– Я нашла солдата из Кингсленда и сделала то, что должна, ради своей дочери.

Это не все, что она сделала. Еще она пошла против отца – ради меня.

– Наверное, ты правда меня любишь.

Мама фыркает, а потом закрывает глаза, и ее лицо искажается под потоком немых слез. Плечи трясутся от плача.

Я тянусь к ней, как она тянулась ко мне вчера вечером, и она зарывается лицом мне в волосы.

– Спасибо.

Пусть я никогда не пойму ее выбор, но больше не буду сомневаться в ее любви.

В итоге я согреваюсь достаточно, чтобы задремать, а когда просыпаюсь, то слышу мамин голос: она говорит кому-то, что подождет снаружи. В пещере раздаются шаги, но я чувствую его еще до того, как вижу. Связь безо всяких усилий спиралью встает на место.

Он ложится рядом со мной, прижимаясь к боку. Меня обволакивает запах бальзамников, свежего мыла и самого Тристана, и лишь после того, как я сжимаю его в объятьях, я чувствую себя снова собой.

Цельной.

Мы обнимаем друг друга, не говоря ни слова. Больше всего меня успокаивает его облегчение, смывающее тревогу, которая снедала меня часами. Я его не потеряла.

Отстранившись, чтобы посмотреть ему в глаза, я шепчу:

– Я скучала.

– Да?

Его губы растягиваются в кривой улыбке, от которой у меня заходится сердце. Потом он снова делает так, будто задевает тайное местечко в моем разуме. Я таю со вздохом.

Это он так меня отвлекает. Прежде чем я могу сформулировать связную мысль, он взывает к моим ранам от стрел и забирает себе.

Мои глаза резко открываются.

– Не надо.

Он напрягается.

– Ты не должен страдать, – говорю я.

Тристан хмурит брови.

– Но это не так работает. Мы делим болезнь. Мы делим здравие.

Его слова омывают меня утешающей волной, заворачивая в кокон обещания.

– И… – Тристан находит мою руку и сплетает наши пальцы, отчего у меня по руке бегут мурашки, – тебе должно стать как минимум на пятьдесят процентов лучше, чтобы вернуться домой.

Домой. Мои глаза закрываются, когда от этого слова меня накрывает восхитительным теплом.

А потом Тристан нежно, даже благоговейно приглашает жизнь обратно в каждый уголок моего тела и разума, и я его не останавливаю. Потому что, как сказала Энола, две нити, сплетенные вместе, всегда будут крепче, чем одна.

Эпилог

Полгода спустя.

Хэншо хмурится и отдает мне сумочку с антисептиками и болеутоляющими.

– Пусть медсестры не дают их, пока это не станет абсолютно не…

– Хорошо.

Он смотрит вдоль больничного коридора.

– Маковый экстракт нужно нормировать. Выдавать только на человека. Максимум четыре раза в день.

Конечно, я знала об этом годами, еще до знакомства с ним. Но через полгода обучения понимаю, что ему так проще – напоминать каждый раз.

– Поняла.

Его губы складываются в прямую линию.

– Может, мне стоит поехать.

Я прикусываю щеку, чтобы не рассмеяться.

– Вам будут рады.

Он выдавливает скупую улыбку, словно ждал моего предложения.

– Я возьму пальто.

Наполнив мою седельную сумку, мы минуем пропускной пункт у ограды, а потом едем на рабочий участок. Там трудится целая армия мужчин, разгребая камни, рубя и распиливая деревья. Несмотря на холодную осеннюю погоду, Сэмюэл весь в поту – он тащит на плече пару бревен.

Мы проезжаем мимо, пока я не ощущаю ленивое тепло связи, ведущее меня к Тристану. Я нахожу его склонившимся над раскладным столом: он изучает документы вместе с новоизбранным мэром Кингсленда. Вадор указывает на что-то в тексте, когда Тристан резко вскидывает голову. Наши взгляды встречаются.

– Ис, он здесь!

Я не готова к волне его ребяческого восторга. Он практически окрылен. И когда я смотрю ему за спину, на громадину-машину, то