"Пожиратель солнца". Компиляция. Книги 1-7 - Кристофер Руоккио

последнюю стадию. Гино примчался с большим белым одеялом в руках. Я жестом остановил его. Под пальцами другой моей руки лед с капсулы Гибсона начал таять и стекать на прорезиненный пол.

– Тридцать секунд. – Валка встретилась со мной взглядом и улыбнулась.

Впервые с того момента, когда я спрыгнул с фаэтона в Ведатхараде, у меня стало тепло на душе. Я улыбнулся в ответ.

– Время, – сказала она.

В ту же секунду потек физраствор; капсула начала осушаться, фиолетовая жидкость выходила через отверстия у основания яслей, чтобы прокипятиться и вернуться в резервуар. Зашипели пневматические замки, и крышка начала подниматься. Я отошел на шаг. Гибсон лежал на мягкой белой подкладке, его руки в старческих бляшках были опущены по швам. Изо рта тянулась трубка, откачивающая жидкость из легких, а к руке был подсоединен витой кабель. На моих глазах горячая и алая, как тусклый огонь, кровь хлынула в вены Гибсона.

– Отойди! – скомандовала Валка, готовясь включить электроды.

Я посмотрел на датчик пульса, на экране которого тянулась безжизненная прямая линия.

Раздался громкий, удивительно веселый звонок, и мокрое тело Гибсона вздрогнуло. Его волосы были сырыми, на груди я заметил тонкий шрам, как будто от клинка. Прежде я его не видел – не подвернулось случая – и поэтому задумался о его происхождении. Линия на мониторе дернулась вверх. Затем еще раз. Сердце Гибсона забилось. На черных стеклянных панелях появились данные о мозговой активности, но даже спустя десятки лет знакомства с этими параметрами я толком не знал, как их расшифровывать.

– Одеяло! – крикнул я Гино.

Рыбак передал его мне, и я набросил его на Гибсона, прикрыв наготу. Было как-то неправильно, что он предстал передо мной в таком виде. Тем не менее я взял его за руку. Старик втянул в себя воздух и слабо закашлялся; его тонкие пальцы рефлекторно сжали мою кисть.

– Вынимать трубку? – спросил я Валку.

Она показала утвердительный жест.

Аккуратным, но уверенным движением я вытащил сифон. Гибсон опять закашлялся, вслепую перекатился на бок, и его стошнило. Изо рта стекла тонкая фиолетовая струйка. Какой бы высокотехнологичной процедурой ни было крионическое перерождение, изящества в нем было мало – как в рождении ребенка. Отпустив руку Гибсона, я придержал его за плечи, чтобы не упало одеяло. Я вдруг вспомнил, как сидел у другой постели. На другой планете. В другой жизни.

«Во имя Земли, зачем ты отправился в город совсем один?»

– Во имя Земли, зачем ты прибыл сюда? – спросил я, не сдержав ухмылки.

Серые глаза старого схоласта взглянули на меня, но не разглядели. Немудрено. Временная слепота после фуги была обыденным, почти неизбежным побочным эффектом.

– Ливий? – прохрипел он, крутя головой в поисках источника звука. – Ливий? Это ты?

Ливий? Был такой древний историк. То ли грек, то ли римлянин. А тот Ливий, к которому обращался Гибсон, наверное, был схоластом?

– Нет, Гибсон, – ответил я ему прямо в ухо: Гибсон был глуховат еще во времена моей юности. – Нет. Это Адриан.

– Адриан!

Лицо схоласта озарила теплая улыбка. Он поднял руку, скинув тяжелое одеяло. После фуги Гибсон еще не напустил на себя привычную схоластическую суровость, и эмоции отчетливо читались на его морщинистом лице.

– Адриан! – повторил он, и костлявые пальцы нащупали мое лицо, а невидящие глаза Гибсона повернулись ко мне. – Ты получил мое… письмо.

– Какое письмо? – машинально спросил я.

Схоласты не посылали писем, тем более из атенеума. Университеты служили убежищем от внешнего мира, местами для уединенных дум и обучения, максимально приближенными к абстрактному домену формы и теории. Но Гибсон покинул атенеум, а значит, вполне мог отправить письмо на Несс. Неужели его перехватили люди Венанциана?

– Какое письмо? – повторил я вопрос, в недоумении качая головой.

– Не важно, – едва слышно прошептал Гибсон. – Ты здесь.

Действительно, не важно. Не сдержавшись, я наклонился и обнял старика, как сын – отца:

– Я здесь.

Глава 50. Память и история

Прошло два дня, прежде чем Гибсон полностью пришел в себя. Для старика фуга оказалась тяжелым испытанием. Когда Валка удостоверилась, что его состояние стабильно, я отнес его вниз по склону в старый лагерь, всю дорогу стискивая зубы от боли в плече. Мы решили не возвращаться в Раху, чтобы не отвозить Гибсона слишком далеко от медицинского модуля, на случай если ему вдруг станет хуже, а поселились в одном из модулей, где прежде жили офицеры.

Старые лампы еще работали, но Гино с Имрой понадобился почти целый день, чтобы заставить работать водопровод и канализацию. Валка помогала им. Гибсон все время что-то бормотал, то засыпая, то просыпаясь вновь. Он произносил отрывки фраз на схоластическом английском, время от времени звал то меня, то неизвестного мне Ливия, то сестру Карину, которая заботилась о нем в гроте архивариусов под Великой библиотекой. Пару раз он даже позвал моего отца. Это меня расстроило. Гибсон был учителем моего отца, когда тот был юн, и наставлял его во время Оринского восстания и нападения на Линон. Я не любил об этом вспоминать. Мне не хотелось думать, что у нас с отцом было так много общего.

Как же Гибсон состарился! Я ухаживал за ним, пока он набирался сил, и постоянно разглядывал его лицо, такое близкое и родное. Его кожа была как мятый, покрытый пятнами пергамент, и уже невозможно было представить, каким он был в молодости. После перерождения он как будто скукожился и напоминал куклу из бумажной кожи и деревянных костей, накрытую одеялами. Пусть мое плечо и напомнило о себе, пока я нес Гибсона с плато, тяжелым он не был.

– Ты не спал? – таковы были его первые внятные слова за несколько дней, первые, произнесенные с четким ощущением моего присутствия.

На самом деле я спал – или, по крайней мере, дремал, в чем не было никакой разницы.

– Можно сказать, в последнее время я вообще не сплю, – ответил я с улыбкой.

– Понятно. Есть вещи, которые никогда не меняются, – ответил схоласт. – Вот и ты, как всегда, мелодраматичен.

– Теперь у меня достаточно поводов для этого.

Гибсон повернул голову к окну. Я не знал, как далеко он может видеть, но мы выбрали для него комнату над заливом.

– Какой сейчас год? – спросил старик после минутного дружелюбного молчания.

– Семнадцать тысяч восемьдесят девятый, – ответил я.

– Почти пятьсот лет, – слабо наклонил голову схоласт. – Мимолетное время, прости нас… – Его слабовидящий взгляд скользнул по круглой оконной раме. – Вот уж не думал, что столько протяну. Что еще поживу в столь далекие времена… но, кажется, план сработал, – улыбнулся