"Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 - Иван Басловяк

разумеется, получать свою долю прибыли. А точнее — буду забирать половину произведенного вина со значительной скидкой. Скажем, в десять процентов. Остальное — ваше. Вы сможете торговать им, как сочтете нужным. И, что самое главное…

Я сделал паузу, чтобы мои слова прозвучали с нужным весом.

— … всем заинтересованным лицам, и в первую очередь графу Левашову, будет недвусмысленно дано понять, что эти виноградники, этот дом и эта семья находятся под моей личной защитой. Не под защитой короны. Под моей. Мстислава Инлинга. И тот, кто посмеет тронуть то, что принадлежит мне, будет иметь дело лично со мной. Так вам с Наной будет проще отбиться от любых недоброжелателей. Левашов — трус. Он не рискнет связываться с тем, кто стоит за мной, даже без императорского титула. Я дарую вам право разместить на воротах бронзовый щит с гербом Инлингов.

Я видел, как она переваривает мои слова. Сначала недоверие, потом проблеск надежды, а затем — медленное, всеобъемлющее понимание и дикая радость. Это не была милость. Это не была подачка. Это было деловое предложение, пусть и абсолютно неравное по силам сторон, но предложение, которое оставляло им достоинство, их дом, их дело. Оно не делало их своими должниками; оно делало их партнерами. Пусть и младшими.

А щит — ну да, дожила до нынешних времен эта традиция, идущая еще от моего деда. Бронзовый щит давался всяким торговцам, в которых были заинтересованы Инлинги. Серебряный — служивому люду, ну, и золотой — это уже прямым родичам. И горе было тому, кто посмеет покуситься на наше. Ведь империя — это Инлинги, а Инлинги и есть империя. Род не отделим от трона. Поэтому, выступая как частное лицо, я все же брал род Ткеладзе под защиту империи. Такой вот юридический парадокс.

— А что же… Амерули? — тихо спросила она, и в ее голосе прозвучала застарелая, как скала, боль.

— Амерули, — мои губы растянулись в безрадостной улыбке, — это вопрос, который я решу сегодня же. Сейчас же я свяжусь со своими юристами в Новгороде. Они быстро подготовят все необходимые документы на инвестирование и передачу доли. Одновременно с этим будут подняты все архивы, касающиеся той самой «родовой войны». Уверяю тебя, с точки зрения имперского законодательства, их действия — разбой, убийство и захват чужой собственности. Я не стану посылать против них войска. Но я обрушу на них весь вес закона. У них отнимут все, что они незаконно присвоили. Их имя будет опозорено. Они станут изгоями. Иногда бумага и печать — куда более страшное оружие, чем клинок. Хотя и демонстрация силы, думаю, будет не лишней.

Я посмотрел на солнце, оценивая время.

— Похоже, мой отъезд в Новгород откладывается, как минимум, на день. Что ж… — я перевел взгляд на нее, и в этот миг стратег во мне уступил место просто мужчине. — Это, наверное, правильно. Мне и самому… не хотелось уезжать.

София стояла, все еще не в силах поверить в происходящее. Ее мир, который еще час назад был зажат в тиски между долговой ямой и браком с ненавистным человеком, вдруг распахнулся. Не просто появился выход. Появился покровитель, партнер, месть и надежда — все в одном лице. И все это — без унижений, без просьб о милости.

— Просто… так? — прошептала она, и ее голос дрогнул. — Все разрешится вот так… просто?

— В этом мире нет ничего простого, София, — тихо ответил я. — Но для таких, как Левашов и Амерули, есть нечто простое — сила. И сейчас она на твоей стороне.

Она неверяще качала головой, и по ее щекам, наконец, покатились слезы. Но это были слезы облегчения. Слезы, знаменующие окончание многолетнего кошмара. Она сделала неуверенный шаг ко мне. Потом другой. И вот она уже оказалась совсем рядом, ее лицо, залитое лунным светом и слезами, было обращено ко мне с таким выражением благодарности, надежды и чего-то еще, что я не смел назвать, что у меня перехватило дыхание.

И тогда она закрыла оставшееся между нами расстояние. Ее руки поднялись и обвили мою шею, а ее губы, мягкие, прохладные и соленые от слез, нашли мои.

Мир взорвался.

Это не был осторожный, робкий поцелуй. Это было падение в бездну. Взрыв удовольствия, столь яркий и ослепительный, что он начисто сжег во мне императора, волхва, убийцу. Остался только я — Мстислав, мужчина, в объятиях которого трепетало самое желанное, самое хрупкое и самое сильное существо на свете. Я ответил ей с той же страстью, сжимая в объятиях ее гибкий стан, чувствуя, как бьется ее сердце в унисон с моим. В тот миг, погруженный в ее аромат, во вкус ее губ, я с абсолютной, животной ясностью понял — я никому ее не отдам. Никогда. И ни за что. Она — моя. Моя добыча. Моя награда. Мое прикосновение к чему-то настоящему, что не имеет цены.

Мы оторвались друг от друга почти одновременно, запыхавшиеся, с пылающими щеками. Ее глаза сияли в темноте, как два черных бриллианта. В них не было ни капли сомнения или страха. Была лишь тихая, потрясенная уверенность.

Я провел рукой по ее щеке, смахивая слезу.

— Теперь, — сказал я, и мой голос снова обрел твердость, но теперь это была твердость человека, знающего, за что он борется, — теперь пора заняться делами.

Взяв меня за руку, уже не с порывистостью влюбленной девушки, а с уверенностью спутницы, она повела меня из беседки, из-под сени виноградных лоз, обратно к дому.

К Нане, к бумагам, к телефонным звонкам, к началу войны, которую я только что объявил во имя ее. И на душе у меня было и странно спокойно, и ликующе светло. Пусть Разумовский рвет и мечет. У императора нашлось дело поважнее всяких там войн. Личное дело.

Глава 20

Глава 20

Мы вошли в дом, и тяжелая дубовая дверь с тихим стоном закрылась за нами, отсекая солнечное золото сада и оставляя нас в теплом, застывшем воздухе гостиной, пропахшем воском и старой древесиной. Баронесса Нана стояла посреди комнаты, как статуя тревоги, ее пальцы судорожно теребили складки черного бархатного платья. Взгляд, острый и испуганный, мгновенно перебежал с моего лица на лицо Софии, выискивая признаки беды, позора или отчаяния.

Она ничего не нашла. Только легкий румянец на щеках девушки, блеск в еще влажных от слез глазах и — что было самым главным — маленькую, почти неуловимую, но безмерно счастливую улыбку, тронувшую губы ее внучки. Это было красноречивее любых слов. Нана