"Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 - Иван Басловяк

смешанного отряда наемников и членов рода. Через двадцать минут интенсивность боя спала. Отдельные очаги сопротивления подавлялись уже без особого напряжения. Еще через десять воцарилась тишина, звенящая и гнетущая, нарушаемая лишь треском пожаров, стонами раненых и краткими, отрывистыми докладами офицеров, долетавшими до меня через магический канал связи.

И вот, спустя час после начала операции, к нашему поместью потянулась вереница пленных. Их вели под конвоем гвардейцы с бесстрастными лицами. Впереди шел сам глава рода Амерули — грузный, седой мужчина с перекошенным от ярости и страха лицом, в богатом, но порванном и закопченном чохе. Рядом с ним — его сыновья, жена, дочери — все, кого удалось захватить живыми. Их лица были бледны, глаза полны ужаса. Они понимали, что их мир рухнул.

Но самое интересное обнаружилось в середине колонны. Человек в роскошном даже сейчас османском кафтане, с тюрбаном, сбившимся набок. Его темные, хищные глаза метались, выискивая лазейку, выход. Его руки были скручены за спиной магическими наручами, подавляющими волю. Паша. И не последний, судя по ауре и манере держаться, даже в унижении.

Их привели и выстроили перед крыльцом, на том самом месте, где несколько часов назад мы пили чай и вели светские беседы. Гвардейцы встали по периметру, создавая живое кольцо из стали и магии. Воздух звенел от подавленной энергии.

Вега, вся в крови и пыли, с сияющими лихорадочным блеском глазами, встала чуть поодаль, словно гордый охотничий пес, принесший добычу к ногам хозяина. Резкие удары по ногам, и пленники рухнули на колени.

Я медленно сошел с крыльца. Шаг за шагом. Мой взгляд скользнул по лицу Амерули — в нем была ненависть. По его жене — в ее глазах читался ужас. По детям — смятение и слезы. И наконец, остановился на османском паше. В его взгляде была не покорность, а холодная, расчетливая оценка. Он уже просчитывал, как можно использовать эту ситуацию.

Я остановился перед ними. Ни слова не говоря, давая тяжести момента в полной мере давить на их души.

София и Нана смотрели на эту процессию с лицами, на которых смешались триумф, боль и леденящий душу ужас перед простотой, с какой вершатся судьбы.

Наконец, я нарушил тишину. Мой голос был тихим, но он резал ночь, как лезвие.

— Ну что ж, — сказал я, переводя взгляд с Амерули на пашу. — Похоже, у нас есть, о чем поговорить…

Глава 21

Глава 21

Воздух во дворе поместья Ткеладзе, только что наполненный весомым приговором императорского суда и отзвуками недавнего боя, внезапно снова взорвался. Но на этот раз не выстрелами и не магией, а гневными, истеричными криками.

Со стороны въездных ворот, продираясь сквозь заслон гвардейцев, вломились двое. Я узнал их сразу же, хотя видел лишь на портретах в досье: князь Гога Эристави, глава местного Приказа Тайных дел, и Леван Дадиани, градоначальник Тифлиса.

Эристави, мужчина в дорогом, но безвкусном городском костюме, с седыми закрученными усами и побагровевшим от ярости лицом, размахивал руками, словно ветряная мельница.

— Что это за беззаконие⁈ — вопил он, его голос, привыкший к крику в кабинетах, резал слух своей фальшивой громкостью. — Кто посмел ввести войска на территорию автономного княжества без санкции местного магистрата⁈ Я требую объяснений!

Дадиани, более грузный и потный, поддерживал его, тяжело дыша:

— Да, это произвол! Нарушение всех договоренностей! Мы подчиняемся Новгороду, но у нас есть свои законы, своя юрисдикция!

Они подбежали ближе, и их взгляды, скользнув по пленным, по мне, по гвардейцам, выразили такую степень возмущенного самомнения, что у меня на мгновение отвисла челюсть.

Триста лет назад их предки, спасаясь от османского ига, умоляли Россию о защите. И получили ее. Получили автономию, самоуправление, право жить по своим обычаям. И что же? За три столетия сытого, спокойного существования, щедро подпитываемого субсидиями из новгородской казны на дороги, армию и бесчисленных бюджетников-нахлебников, они возомнили себя отдельным, суверенным государством. Они с удовольствием глотали золотую рыбку имперской помощи, но саму руку, ее бросающую, считали чем-то далеким и почти не имеющим над ними власти. Мое появление, мои действия, сокрушившие их маленький, уютный мирок кумовства и негласных договоренностей, они восприняли не как восстановление справедливости, а как личное оскорбление, как непрошеное вторжение в их вотчину.

Они не видели императора. Они видели очередного «картули эна», кто есть, русского Ваньку, который приехал «указывать». И их наглость, их слепота были настолько чудовищны, что даже мои гвардейцы, видавшие всякое, застыли в ошеломленном молчании. Полковник Зубов смотрел на них так, будто видел двух тараканов, внезапно вставших на дыбы и начавших читать лекцию о правах насекомых.

Но шок длился недолго. В глазах Зубова, человека, прошедшего горнило самых жестоких битв, мелькнула стальная искорка. Он не стал ждать моего приказа. Начал действовать по старому, как мир, армейскому принципу: оскорбление верховного главнокомандующего — это оскорбление всей армии.

Он не кричал. Не спорил. Просто сделал два шага — быстрых, точных, как удар змеи. Его закаленная в боях рука, не обремененная перчаткой, со всей силы треснула сначала по самодовольной физиономии Эристави, а затем, с разворота, по пухлой щеке Дадиани.

Звук был влажным, костным и до неприличия громким. Оба чиновника, не издав ни звука, рухнули на колени, захлебываясь собственной кровью и давясь осколками зубов. Их гневные крики сменились хриплыми, животными стонами. Они сидели на камнях, одинаково прижимая руки к разбитым лицам, и смотрели на Зубова, а потом и на меня с таким ужасом, будто с них сорвали не только спесь, но и всю кожу.

Воцарилась тишина, прерываемая лишь их сдавленными всхлипами. Я смотрел на этих двух жалких, униженных мужчин, и во мне не было ни гнева, ни злорадства. Лишь легкая, холодная брезгливость, как при виде чего-то слизкого и неприятного, что выползло из-под камня.

— Так, — начал я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно после недавнего хаоса. — Слушайте мой приказ.

Они замерли, не в силах вымолвить ни слова.

— Поместье Амерули, все их счета, активы и земли — арестовать и опечатать. Пока идет следствие, доступ ко всему, чем они владели, закрыт. Главное обвинение — государственная измена. Пленных, — я кивнул на главу рода и османского пашу, — грузите в самолет. Этих, кстати, тоже, — кивок в сторону Дадиани и Эристави. — Оскорбление императорского рода — посмотрим, насколько добрым окажется судья. Допрашивать будем уже в Новгороде. Там поговорим без лишних глаз и… посредников. По прибытию сдать пленников лично Разумовскому. Совсем, я смотрю, они тут от рук отбились. Пора навести порядок.