Фантастика 2026-133 - Хелена Руэлли

«Ты… ты меня не любишь…» – прошептала она сдавленно, опускаясь на стул и закрывая лицо руками. Ее плечи затряслись. «Плачь, плачь громче, дура несчастная!»

Филипп замер на мгновение, глядя на эту сцену. На его лице боролись брезгливость, раздражение и что-то похожее на панику. Он явно не знал, как реагировать на эти слезы безумия.

«Люблю, люблю…» – пробормотал он сдавленно, неловко, и почти побежал к двери, как будто спасаясь от чумы. – «Вечером… буду…»

После его бегства в столовой воцарилась тяжелая тишина. Анжелика смотрела на Елену с плохо скрываемым отвращением.

«Успокойся, дитя. Соберись. Швеи скоро будут». – Она встала. – «Я тоже занята. Поплачь, если надо, но недолго, а то глаза опухнут».

Елена, всхлипывая в ладони, лишь кивнула. Она слышала, как дверь за свекровью закрылась. Только тогда она позволила себе опустить руки. Слезы мгновенно высохли. На лице не было ни обиды, ни печали – только холодная усталость и всепоглощающий страх. Три дня. Всего три дня.

Она не стала доедать. Поднялась и, сохраняя вид убитой горем невесты, пошла в свою комнату. Там она заперлась, упала лицом в подушки и сделала вид, что заходится в рыданиях. На самом деле она лежала неподвижно, слушая стук собственного сердца, слишком быстрый, слишком громкий. Каждая минута тянулась как час. Где Бернар?

Перед обедом приехали швеи – две смущенные женщины с большими тюками тканей и журналами мод. Елена приняла их с видом капризной, но воодушевленной невесты. Ее «горе» улетучилось, сменившись лихорадочным энтузиазмом. Она выбрала самый сложный, многослойный фасон – с кружевами, вышивкой, шлейфом. И ткани – самые дорогие, самые капризные в работе: тяжелый шелк, тончайший брюссельский гипюр, серебряную парчу. Касание роскошных тканей – шелка, гипюра – не вызвало привычного спазма отвращения, связанного с прикосновениями. Вместо этого она сосредоточилась на их текстуре, весе, тактике – это было оружие проволочки, а не напоминание о насилии. Она видела, как переглянулись швеи, как побледнела Анжелика...

«Мадам», – одна из швей робко попыталась возразить, бледнея, – «три дня… Это… Это невозможно! Такая работа требует недели!»

Елена округлила глаза, изобразив шок и разочарование.

«Неужели?» – ее голос задрожал. – «Но я так мечтала об этом платье! Оно должно быть совершенным! Без него…» – она опустила голову, затем подняла влажный, полный мольбы взгляд, – «без платья моей мечты я не могу идти под венец. Ни за что! Если не успеете… значит, свадьбу придется перенести. До тех пор, пока оно не будет готово». – Произнося эти слова со сладкой непреклонностью, она почувствовала крошечный прилив силы. Она манипулировала ими, используя их же ожидания против них. Это был акт восстановления власти в ситуации, где ее пытались лишить воли.

«Мы… мы постараемся, мадам», – пробормотала старшая швея, уже мысленно считая сверхурочные часы и прикидывая, кого еще можно позвать на помощь.

«О, спасибо! Я знала, что вы волшебницы!» – Елена засияла. Но внутри не было ни радости, ни надежды. Только страх, что и этот ход не сработает. Что они все равно успеют. Что Бернар опоздает.

Обед она попросила подать в комнату, сославшись на расстройство от утренней сцены с Филиппом. Она не могла вынести вида Анжелики, ее оценивающего, холодного взгляда. Еда стояла нетронутой. Она ходила по комнате, как пантера в клетке, прислушиваясь к каждому звуку со двора. Бернар, где ты?

Вечерний ужин был испытанием на прочность. Филипп вернулся поздно, от него разило конюшней, потом и, главное, перегаром. Он наливал себе вино стакан за стаканом, мрачнея с каждой минутой. Анжелика не пришла, сославшись на усталость. Они были одни за огромным столом.

Филипп начал говорить. Грубо. Пошло. Намекая на будущую брачную ночь с циничной откровенностью, которая еще месяц назад заставила бы ее содрогнуться. Он искал в ней страх, отвращение – признаки той гордой женщины, которую он хотел сломить.

Его слова бились о ее сознание, как грязные камни. Внутри поднималась знакомая волна тошноты и унижения. «Отделись. Это не про тебя. Это спектакль. Он – объект, мишень». Она сознательно включила режим холодного наблюдателя. Ее «безумный» взгляд был щитом, за которым прятался расчетливый разум, фиксирующий каждую его попытку спровоцировать, и ее собственную, железную способность не дать ему этого.

Но Елена смотрела на него не моргая. Ее взгляд был полон того самого навязчивого, безумного обожания. Она ловила каждое его грубое слово, кивала, улыбалась сладко и глупо, словно слушая любовные сонеты. Она даже наклонилась ближе, подпирая подбородок рукой, смотря ему прямо в рот с видом завороженной ученицы.

Его провокации разбивались о каменную стену ее притворного идиотизма. Ему стало скучно. Отвратительно скучно. Он хотел борьбы, а получил… эту. И когда он встал, отшвырнув салфетку, она почувствовала не только отвращение, но и горькое удовлетворение: он проиграл этот раунд. Она контролировала динамику. Ее нервы были натянуты до предела, но контроль она не потеряла.

«Устал», – буркнул он, вставая. Пошатнулся. – «Пойду спать».

Елена тут же вскочила.

«Я тебя провожу, мой любимый!» – воскликнула она с энтузиазмом. – «Соскучилась по тебе! По твоим крепким рукам… Помочь раздеться?» – Она сделала шаг к нему, руки уже потянулись, чтобы схватить его за рукав.

Филипп отпрянул, как от огня. Его лицо исказилось гримасой настоящей паники и отвращения. Он скуксился, как лимон, выжатый досуха.

«Не-не-не стоит!» – затараторил он, пятясь к двери. – «У меня… живот болит! С утра! Совсем расстроился!» – Он судорожно сглотнул, хватаясь за живот в немой игре. – «Нужно лечь! Одному! Покой!» – И, не дожидаясь ответа, он чуть ли не бегом выскочил из столовой, его шаги затихли в сторону его спальни, а не ее.

Елена осталась одна в огромной, внезапно опустевшей столовой. Тикали часы. Пахло холодной дичью и остывшим вином. Тень триумфа была горькой. Она выиграла этот раунд. Он бежал от нее. Но цена… Цена была ее истощенными нервами, леденящим страхом за будущее и абсолютной, высасывающей силы усталостью.

Она медленно поднялась в свою комнату. Каждая ступенька давалась с усилием. Жизель помогла ей снять платье, и Елена почувствовала, как дрожат ее собственные руки. Она не могла говорить. Но когда Жизель коснулась ее плеча с немым вопросом, Елена не вздрогнула. Прикосновение верной служанки не было угрозой. Она позволила этому прикосновению быть, ощутив крошечный якорь безопасности в море усталости. Она покачала головой... Упав на кровать,