Переворот с начинкой - Ирек Гильмутдинов

Перчик перестал ковыряться и ткнул зубочисткой в сторону экран

— А чего он, такой злой?

— Злой? Не знаю. Но абсолютно точно — тотальный контроль. Система прописок, плановые задания для городов, всеобщая трудовая повинность, прославление «великого пути» и борьба с «внутренними врагами». Знакомый почерк, не правда ли? Этот мир — не просто осколок. Он… законсервирован. Застрял в своём собственном прошлом, в эпохе, которую мой родной мир с трудом, но пережил.

Помимо всего прочего, я нашёл ещё кое-что поинтереснее. Оказывается, у нашего «Верховного Наставника» есть не просто армия или полиция. Есть у него и своя личная инквизиция. Орган, который следит за тем, чтобы никто не смел даже подумать против режима.

Я прищурился, перечитывая строки на экране.

— Называется это ведомство — «Отдел Государственной Безопасности и Чистоты Пути», или просто ОГБЧП. Прямое подчинение Голему. Так в народе кличут верховного. Никаких судов, никакой бюрократии. Арестовал — допросил — отправил в лагерь на перевоспитание. Или в «лучшем» случае — на рудники.

— И кто же там служит? «Монстры?» —спросил Аэридан, скептически хмурясь.

— Хуже. Если верить сайту — идейные фанатики. И самый главный охотник на инакомыслящих, следователь первой категории — Мартин Сергеевич Когтев.

Я откинулся на спинку стула, описывая его так, будто видел собственными глазами. Так как на сайте явно не законом он описывался весьма специфически… Вообще создалось ощущение что это всё написано для тех людей, которые не хотят попасть к ОГБЧПв лапы, а потому должны знать своих врагов в лицом.

— Пишут, что внешность у него... запоминающаяся. Мужчина лет сорока, сухопарый, поджарый, всегда в идеально отутюженном форменном кителе стального цвета. Волосы — цвета воронова крыла, зачёсанные назад, без единой непокорной прядки. Лицо узкое, с острыми скулами и тонкими, почти бескровными губами. Но главное — глаза. Холодные, светло-серые, как ледяная крупа. В них нет ни капли тепла или любопытства к человеку как к личности. Для него люди — это объекты, которые либо соответствуют стандарту, либо подлежат утилизации.

— Звучит как неприятный тип, — проворчал Санчес.

— Согласен. Так далее. Там ещё кто-то в комментариях дополнил. Вот слушайте.

— «И это ещё мягко сказано. По характеру Когтев — педант, дотошный и безжалостный логик. Он не кричит на допросах, не применяет грубую силу без расчёта. Вместо этого он методично, час за часом, разбирает личность допрашиваемого на винтики, находя самые больные точки: семью, друзей, тайные страхи. Он обожает чувствовать себя умнее других, получает садистское удовольствие от интеллектуального превосходства и того момента, когда у жертвы в глазах гаснет последняя искра надежды. Для него поимка «врага народа» — не просто работа, это высшая форма искусства, а служение Голему — смысл существования».

Я тяжко вздохнул. Мир, в котором подобные люди облечены властью, не может быть светлым по определению.

Впрочем, возьми мы сейчас первого попавшегося обывателя — того, что исправно ходит на работу, провожает отпрысков в школу и детский сад, вечерами собирается за семейным ужином, соблюдает супружеский долг по субботам и выезжает на пикник в воскресенье — этот человек со мной решительно не согласился бы. Ему живётся вполне сносно, покуда не нарушается раз и навсегда заведённый ритм жизни. А потому в его глазах такие, как Мартин Когтев, — не палачи, а стражи порядка. Не каратели, а защитники того самого хрупкого благополучия, что позволяет ему спокойно спать по ночам.

И в этой простой, уютной слепоте — заключалась самая чудовищная истина этого мира.

— Так что, друзья мои, если на нас падёт подозрение, иметь дело мы будем именно с ним. И это будет куда опаснее, чем схватка с целым легионом солдат. Солдат можно убить. А как убить идею, воплощённую в человеке, который видит в тебе лишь бракованную деталь? Правильно никак, да и он не один такой. Их там под тысячу человек служит. Причём каждый отбирается Мартином лично.

Мы с минуту помолчали, каждый думая о своём.

— Что ж, друзья мои, теперь вы понимаете. Мы оказались не просто в ином мире. Мы — в гигантской, но до отчаяния тесной тюрьме. А наш надзиратель — человек по имени Аркадий. Осознаёте ли вы теперь, с чем нам предстоит столкнуться? Нет? Я — тоже. Но одно я знаю точно: нам ни в коем случае нельзя попадать в лапы местных властей.

— На сегодня достаточно. Теперь — отдых, а с утра по магазинам. Перчик, — я повернулся к бельчонку, — объясни нашему старшему товарищу, что такое магазины, такси и прочие блага цивилизации. Отвечаешь за него головой. И запомни: если вдруг придётся разделиться, ты остаёшься с ним. Ясно?

— Без проблем! Но проводить ликбез на пустой желудок — сомнительное удовольствие... — он многозначительно подмигнул.

Я лишь молча закатил глаза и направился в спальню. Голова раскалывалась, всё существо жаждало забытья.

Уже лёжа в постели, я уловил тихий голос Санчеса:

— Перчик, а ты умеешь обращаться с этой... штуковиной? С компьютером?

Судя по восторженному, но сдержанному возгласу, ответ был утвердительным.

Я погасил экран, и комната погрузилась в тревожную тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем настенных часов.

***

Отдел Государственной Безопасности и Чистоты Пути

В это же время.

В прокуренном кабинете следователя Самойлова Игоря Дмитриевича царила гробовая тишина — настолько звенящая, что можно было расслышать, как гудит спираль в лампе под потолком.

Игорь Дмитриевич всегда подходил к делу с присущей ему основательностью. Это правило он усвоил ещё в студенческие годы и пронёс через всю службу. Делать всё — от и до. Чтобы потом не возникало лишних вопросов, а спать он мог ложиться с лёгким сердцем.

Сейчас его пальцы сжимали папку с делом. Компьютерам он не доверял, предпочитая им бумажные носители — к немалому огорчению секретарей, которым приходилось часами стучать по печатным машинкам. Когда-то давно здесь были принтеры, но чернила для них закончились много лет назад, как и многое другое в этом мире. «И компьютеры скоро разделят их участь», — мысленно твердил он, глядя на усталые лица подчинённых, когда вручал им очередной приказ перенести электронные файлы на бумагу.

Их вздохи и потухшие взгляды он считал слабостью. Для него эти пожелтевшие листы были не просто носителями информации — они были материальным свидетельством, надёжным щитом против неопределённости цифрового века, который медленно, но верно угасал, как и всё в этом мире.

— Итак, кто ты у нас такая... — его голос прозвучал в тишине, словно