Выживание - Mark Reverse

Во время моего второго рывка была пущен второй залп дроби в ту же тварь. Я не уверен, настиг ли выстрел свою цель, так как наши фонари были рассчитаны метров на 20, дед же был в добрых 40-ка, на такой дистанции свет хоть и был, но полной картины происходящего не давал.

Добежав до уже не столь неистово верещавшего парня, я схватил его своей левой рукой под его правую руку, Андрей, весь в слезах, слюнях и песке, начал что-то невнятно лопотать, благодарить, божиться.

— Завались! — прошипел я и, ухватившись поудобнее, рванул обратно, к далёкому, и такому желанному теперь свету нашего костра.

Благодарности тут же сменились благим матом, в это время явно видавший жизнь дед, правильно выбрав момент, переломил свою двустволку, стал менять патроны, все-таки у двустволки лишь пара залпов, и кто его знает хватило ли твари прошлой порции дроби, или она попросить добавки. В следующий раз, когда дед направил свет, а с ним и дуло «Алисы» в нашу сторону, до костра оставалось метров пятнадцать. Я уже выдыхался. Андрей, хоть и щуплый, весил немало, а усталость за день навалилась свинцовой тяжестью. Но из вагонов уже спрыгивали люди, кричали, бежали навстречу. Я почти донёс его, и у самой цели, сил не хватило — опустил парня на песок, сам чуть не грохнулся рядом, давясь

горячим, песчаным воздухом.

И тут слева, совсем близко, послышался звук. Сухой, стрекочущий, как трения хитиновых пластин. Медленно, преодолевая сопротивление каждой мышцы, я повернул голову. Ииии бинго твою мать!

Метрах в пяти из-под тёмного брюха вагона на меня смотрела вторая тварь. Та же безглазая, кошмарная морда. Пасть, полная зубов, была широко разинута, будто в немой ухмылке.

Мерзкий родственник Шай-хулуда, видимо почувствовав мой взгляд, рванул в мою сторону чуть забуксовав на старте, и бог мой, что за хрень вьётся из его пасти, это что тентакли?

«Не-не-не, знакомиться не будем», — пронеслось в голове.

Я вскочил, перехватив лом двумя руками. Удар сердца — гулкий, в висках. До меня три метра. Удар. Я выношу левую ногу вперёд, принимая устойчивое положение. Удар. Тварь приседает для прыжка, хитин на её спине приподнимается. Удар. Я делаю глубокий вдох, полный песка и страха. Удар. Тварь отрывается от земли, её тентакли впереди, как жало. Удар… И — тачдаун!

Раздался глухой, влажный хруст. Что-то брызнуло. Тварь завизжала, уже не грозно, а тонко и обиженно, её траектория нарушилась, и она пролетела мимо, кувыркнувшись в песке. Я не стал смотреть. Развернулся и рванул

к костру последним, финальным рывком. Ноги подкосились, и я рухнул у самого тепла, в круг света и людей. Воздух рвался в лёгкие с хрипом.

Над головой снова хлопали выстрелы — тварей было больше. Крики, команды. Миловидная девушка уже склонилась над Андреем, что-то быстро и чётко говорила окружающим. Мир снова наполнился суетой, шумом, жизнью.

Я, отдышавшись, с трудом поднялся на ноги. Глубоко вздохнул. Посмотрел на свой лом — на его конце что-то тёмное и липкое медленно стекало в песок.

День явно ещё не был окончен…

Глава 5. Цена рассвета

Я стоял, опираясь на окровавленный лом, и смотрел, как Виолетта — миловидная девушка, оказавшаяся студенткой-медиком — перевязывает культю у Андрея. Бинты мгновенно пропитывались алым, но она работала быстро, без паники, её пальцы, несмотря на тонкость, были уверенны и тверды. Андрей уже не кричал. Он лежал, уставившись в белесое небо, губы его шептали что-то беззвучное. Шок — лучший анальгетик, но его действие скоро закончится.

Вдоволь наглядевшись на процесс стабилизации пожеванного парня, я наконец перевёл дыхание, сердце колотилось где-то в горле, выбивая сумасшедший ритм. Пыльный, едкий воздух всё еще обжигал лёгкие, но постепенно, с каждой осознанно глубокой, хотя и дрожащей, тягой, становилось легче. Запах крови, пота, страха и дыма от костров — вот истинный аромат этого нового мира.

Лагерь впадал в лихорадочную активность. Артём, с лицом, высеченным из гранита, отдавал короткие, отрывистые приказы. Людей с оружием расставляли по периметру, у каждого вагона, создавая примитивную круговую оборону. Женщины и подростки тащили всё, что могло гореть, к кострам, раздувая их до размеров сигнальных огней.

Справа, из тьмы, за пределами круга света, выскочила здоровенная тварь — комок темного хитина, мышц и когтей. Она пыталась накрыть, «замять» под себя мужчину в синей, теперь порванной в клочья, рубашке. Миг ужаса, крик. Но тварь тут же была встречена не раздумьем, а слепой яростью выживания — парой сокрушительных ударов лома. Ломы, на удивление, легко пробивали хитиновый панцирь, с хрустом входя в плоть.

Решив, что достаточно передохнул и что моя пассивность начинает граничить с трусостью, я потянулся за своим ломом, его холодная, липкая от крови рукоять неприятно отдалась в ладони. Я занял место парня в синей рубашке в расстроенном строю круговой обороны. Меня, конечно, посещали ссыкливые мысли, что сегодня я сделал уже достаточно и в принципе хватит с меня, но разум цинично подсказывал, если твари прорвутся, моя не самая долгая жизнь оборвется хрен знает где.

В свете фонаря показалась мерзка рожа одной из тварей. Интересно, я отметил про себя, у этой не было тех невзрачных, щупальцеобразных отростков вокруг пасти, что были у других. Она замерла, слепнущая, на границе света, оценивая. Я уже успел принять низкую, пружинящую стойку, готовясь встретить её бросок ударом лома на отмаш. Но атака не понадобилась. Раздался короткий, сухой хлопок, негромкий, почти интеллигентный. И в разинутую, усеянную мелкими зубами пасть твари влетела пуля. За её тушкой, полетели густые темные брызги. Я оглянулся. На крыше ближайшего вагона, в ореоле дыма, лежал, приняв удобную позу, стрелок-уралец. Сигарета в его зубах тлела ровной красной точкой.

«Деду последовать бы его примеру» — пронеслось в моей голове. Хотя я понимал, что у деда взбираться на вагон явно не было времени.

Я вглядывался во тьму, за пределы нашего островка света. Теней, мелькавших на границе видимости, было еще порядочно. Они шевелились, перебегали, сливались с рельефом. Ждали. Я сжал лом так, что суставы побелели. Прошла минута. Затем другая. Неужели отступили? Но нет, мой взгляд, уже привыкший вылавливать движение во мраке, зацепился за тень метров в тридцати. Она замерла, будто чувствуя мой взгляд. Расслабляться было рано. Они никуда не ушли. Они наблюдали.

И тогда, внезапно, откуда-то из дали, из самой сердцевины этой враждебной ночи, донесся звук. Не вой, не рык. Стрекочущий, скрежещущий,