Справедливость для всех - Игорь Николаев

Сапоги Ауффарта тихонько постукивали деревянными гвоздиками, скрипели жесткой кожей. Обувь кавалериста, который ходит пешком редко и недалеко.

— Да.

Молнар также облокотился на камень, задумчиво поглядел вдаль. Со стороны гор тихонько подкрадывалась туманная пелена. Звезды горели очень ярко, как драгоценные камни о множестве цветов, складываясь в широкие полосы. Будто сам Пантократор разукрасил ночное небо, превратив его в непостижимое глазу и сознанию чудесное панно.

Освеживший горло шут взбодрился и допел-таки:

Ручьи кровавые кипят,

Кругом бушует пламя,

И кони яростно храпят

Над мертвыми телами.

О, сколько павших! Груды тел!

Но сладостен такой удел.

Ведь лучше пасть героем,

Чем струсить перед боем!

— Никогда этого не понимала, — сказала женщина задумчиво и негромко. — С одной стороны, люди это ценность. Высшая ценность для любого занятия, любого домуса. Без людей не работает ни сельское хозяйство, ни ремесло. Поэтому рабочие руки сманивают, перекупают, захватывают, наконец. Как в предгорьях, где ходят в набеги и на скот, и на деревеньки, чтобы примучить к переселению под руку иного сеньора.

— Хм-м-м… — неопределенно отозвался барон, и Елена боковым зрением ощущала его косой, внимательный взгляд.

— Люди ценны, — повторила она. — И в то же время никому не приходит в голову общая идея сбережения людей как ресурса. Сбережения и преумножения. Городские умники пишут разные трактаты о том, как полезно хватать мужиков и тащить их в свое владение. Прикреплять к земле. Запрещать выкупы. Возвращать беглецов. Никто не пишет ни строчки о том, что если кормить и лечить, те же самые люди проработают дольше. А если хоть немного уменьшить детскую смертность…

Ее передернуло при воспоминании о баронессе Аргрефф и ее двойне. Скорее всего, малыши выжили, а вот Дессоль… В лучшем случае беременна вновь. В лучшем.

— Ресурс, который ценят и за которым гонятся, но при этом расходуют его как мусор, швыряют направо и налево, словно битые черепки.

Она подумала пару секунд и добавила по-русски, не заботясь, чтобы Ауффарт понял, скорее подводя некую черту для себя:

— Экстенсивное использование.

Барон помолчал. Елена ожидала от него какого-то возражения или укорота, но Ауффарт цин Молнар только пожал плечами с лаконичной ремаркой:

— Людей много.

Он развернулся всем телом и посмотрел на собеседницу открыто, глаза в глаза, как атакующий «бронелоб», когда противника видят уже сквозь прорези в шлеме.

— Можешь лучше? — неожиданно спросил он.

— Могу.

Ну и дура, сердито подумала она. Снова язык побежал впереди мозгов. Хотя… опять же, и черт с вами. Или, коль неприличными словами выражаться в местном ключе: Темный Ювелир вас всех забери. Почему бы и нет?..

Елена оперлась руками в перчатках о пористый камень, бегло припомнила строки одной из баллад Гаваля. И запела, не для барона, но для себя, серебряной луны и, пожалуй, для человека за мутным стеклом. Того, кто с мучительным упорством разрабатывал израненное тело, потихоньку, месяц за месяцем, один крошечный шажок за другим, возвращая себе утраченную форму. Зная, что никогда не станет прежним, однако, не считая это достойным поводом, чтобы отказаться от стремления к несбыточному.

Земля полагает пределы,

И ночь разрушает пути,

Которыми верный и смелый

Не может уже не идти,

И днем-то тропинки лукавы,

А тут по сланцу, по камням,

Две пропасти, слева и справа,

Три брода по ноздри коням.

Насколько ж сильнее природы

Короткое слово — «Иди!»

Она умолкла на мгновение, чтобы перевести дух. Ауффарт по правую руку шумно и долго вздохнул. Тень в окне застыла, подобно статуе, сотканной из сплошной тьмы. Поздний шум в баронском хозяйстве затих, будто даже кони с прочей домашней скотиной, не говоря уж о людях, замерли, прислушиваясь.

Легки переходы и броды,

И страшен лишь вождь позади.

Но в белом тумане без края

Тропинки распутывать нить,

Да волчьи распугивать стаи,

Да мертвому месяцу выть.

Не лучше ли сна и покоя?

На пальцы ложится стрела,

И кони, в предчувствии боя,

Жуют и грызут удила.

— Красивая песня, — сказал после долгой паузы барон. — Кто ее придумал?

— Менестрель и летописец господина Артиго.

Елена решила не упоминать, что общую идею и часть куплетов Гавалю подсказала она, переложив на местный язык одну из песен, которые любил напевать отец. Просто малозначительный эпизод во время городской встречи, возымевший неожиданное следствие — одноглазый летописец не забыл, развернул в полноценное произведение, да так, что скоро «переходы» пел весь город и округа. Странно, что до баронства не дошло.

— Ясно.

— Пока мы наедине, — сообщила Елена. — Оговорим один момент. Чтобы потом не смущать разную челядь.

— Да? — Ауффарт приподнял бровь, которая в лунном свете казалась абсолютно белой. — Ну, оговори.

От барона тяжело пахло дурным вином, кислым пивом, горелым мясом и железом. Почти как от боевого алкоголика Дьедонне. И Елена вновь напомнила себе, что бароны могут выглядеть карикатурными персонажами, однако не перестают от этого быть опасными. Зачастую — опасными смертельно.

«Вы» — четко и ясно проговорила она, будто чеканя молоточком печать в свинце.

— Чего? — не понял Молнар.

— Я Хелинда су Готдуа. И ко мне следует обращаться «вы».

— Чего?.. — повторил барон, глуповато моргнув и явно не понимая, о чем идет речь.

— Я фамильяр господина Артиго аусф Готдуа.

— Ты не дворянка.

Ауффарт вновь подтвердил мнение о себе как человеке умном и быстро соображающем. Он определенно был оскорблен требованием безродной бабы в штанах, однако сначала думал и взвешивал обстоятельства, потом уж решал, дать ли волю гневу.

— Это так, но я принадлежу ему. Не как вещь, но как неотъемлемая часть, рука или глаз. Смотрят на меня, но судят о моем господине. Роняя мое достоинство, вы принижаете и его. Поэтому я вежливо, со всемерным почтением прошу оказывать должное уважение мне и моему господину. И высказываю эту просьбу без сторонних ушей.

Елена обозначила вежливый поклон, впрочем, не спуская глаз с барона. Ауффарт прикусил губу и ответил взглядом, который в лунном свете казался черным и совершенно безумным. Женщина ждала вспышку гнева, выплеск дворянской спеси, что-нибудь в стиле «да еще б ты, безродная тварь, чего-либо требовала от благородного мужа?!!». Но Ауффарт резко выдохнул, будто сбрасывая давление, и почти спокойно вымолвил:

— Мне достаточно толкнуть тебя, чтобы сбросить вниз. Поломаешься, но не убьешься. А потом в загон к свиньям. Им свежее мясо достается редко. А живое — еще реже.

— Это возможно, — согласилась Елена, как никогда чувствуя себя Хелью-Хелиндой, то есть женщиной, которая живет в мире мужчин по мужским понятиям