Петербургский врач 2 - Михаил Воронцов

Пыль висела в воздухе. Мельчайшие частицы — обойная крошка, засохшая плесень, известковая взвесь — кружились в полосе света из окна, которое Тимофей догадался открыть.

— Тимофей, — сказал я с порога. — Дышите через тряпку. Оба. Намочите ее и повяжите на лицо, чтоб не тянуть эту дрянь в лёгкие. Плесень — штука скверная.

Тимофей обернулся со стремянки, утёр лоб предплечьем и пожал плечами.

— Да ладно. Мы и не такое видели. Справимся.

— Точно, — подтвердил парень, не отрываясь от стены. — Мы привычные.

Я не стал спорить. Объяснять им про аспергиллёз — всё равно что объяснять стене, которую они скребли. Привычные. Пока не закашляют кровью через пять лет — будут привычные.

Я заглянул в комнату поглубже. Работа шла основательно: две стены уже были ободраны до кирпича, третью Тимофей заканчивал. Карболкой обработана была пока только нижняя часть, от пола до пояса. где грибок сидел особенно густо. Известь стояла в углу в жестяном корыте, готовая к побелке.

Ладно. Хоть здесь что-то двигалось в правильном направлении.

Я спустился вниз, на кухню Графини. Надеюсь, она накормит меня, хотя время завтрака прошло, а для обеда еще немного рановато.

Я вернулся от Графини сытый — щи были жидкие, но горячие, и хлеба она не пожалела. Жить стало хоть и немного, но веселее. Поднялся на четвёртый этаж, отпер дверь, снял сюртук, повесил на гвоздь.

И тут на лестнице загрохотали шаги. Тяжёлые, уверенные. Так ходят люди, которые имеют право ходить где угодно и знают об этом. Два человека. Каблуки стучали в такт, как на плацу.

Стук в дверь был не просительный. Три удара кулаком — гулко, увесисто.

Это еще что такое⁈

Я открыл.

На пороге стояли два городовых. Оба в длинных шинелях, при шашках. Первый — рослый, рыжеусый, с обветренным лицом и тяжёлым подбородком; второй — пониже, но плотнее, круглолицый, с маленькими внимательными глазами. За их спинами, на полшага дальше, маячила Графиня. Она заглядывала из-за широкого плеча рыжеусого с выражением человека наблюдающего пожар: смесь страха и невозможности оторваться.

— Дмитриев Вадим Александрович? — хмуро спросил рыжеусый.

— Он самый.

Рыжеусый повернул голову к Графине.

— Вы свободны, голубушка. Ступайте.

Графиня открыла рот, закрыла, снова открыла — и наконец ушла. Медленно, с оглядкой, и по тому, как затихали её шаги на лестнице, я понял, что ушла недалеко. Встала площадкой ниже. Такое пропустить она не может.

Весь подъезд замер. Я это почувствовал физически — так чувствуешь перемену давления перед грозой. Где-то внизу скрипнула дверь — приоткрылась на вершок и застыла. В десятой квартире, где с утра стучали скребками и скрежетали щётками, наступила абсолютная тишина. Тимофей с Егором, надо полагать, замерли с инструментами в руках и навострили уши, вытянувшиеся от любопытства на манер эльфийских. Ещё бы. Когда к соседу приходят два городовых — это событие интересное.

— Прошу, — сказал я и отступил в сторону.

Городовые вошли. В моей каморке они заняли, казалось, всё свободное пространство.

Я закрыл дверь, чтоб жильцы не слышали наш разговор. Сердце застучало.

Что я нарушил? Мысли побежали быстро, одна за другой. Извеков что-то придумал? Донос? Незаконная медицинская практика — лечил Анну без диплома? Или что я замешан еще в чем-то криминальном. Может, решили, что я соучастник того бомбиста. Но зачем мне тогда было его задерживать⁈

Лица у городовых были суровые. Особенно у рыжеусого. Хотя, может, у него одно выражение лица на все случаи жизни.

Бежать нельзя. Четвёртый этаж, окно во двор-колодец, внизу булыжник. Сопротивляться — тем более… Да и незачем. Если арестуют — буду доказывать, что не виноват. В чём бы меня не обвинили.

А вдруг, черт побери, не арестовывать пришли? Бывает же, наверное, такое!

— Слушаю вас, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и ровно. Как у честного человека, каковым я с некоторыми оговорками все-таки являюсь.

Рыжеусый откашлялся.

— Вы, Вадим Александрович, давеча на Невском проспекте совершили задержание террориста, покушавшегося на жизнь действительного статского советника Рахманова Николая Петровича, чиновника особых поручений при Министерстве путей сообщения, а также его супруги и малолетнего сына. Было такое?

— Было, ага, — медленно произнес я. — Припоминаю. Хотя имени чиновника я не знал.

Надо было купить утреннюю газету. Наверняка об этом писали. Впрочем, мне было не до газет.

— Так вот, — продолжил рыжеусый, и лицо его стало ещё суровее, хотя, казалось бы, куда уж больше. — Спасти-то вы спасли, Вадим Александрович. А с места происшествия скрылись. Непорядок!

— Непорядок в том, что спас? — решил пошутить я.

— Нет, — серьезно объяснил мне городовой. — Что спасли — порядок, а то, что скрылись — отсутствие оного.

— Я человек скромный, — ответил я. — К славе не стремлюсь. Не хотел участвовать во всём этом. Случайно помог — и ладно.

— Скромный, — хмыкнул второй, круглолицый. — Скромный-нескромный, а придётся. Вам надлежит проследовать с нами к судебному следователю окружного суда. Для дачи показаний.

— Когда?

— Сейчас прямо, — сказал рыжеусый. — Немедля. Затем мы и пришли.

— Что, времени совсем нет? — спросил я.

— Нету, — подтвердил рыжеусый.

— Ну хорошо, идем.

— Документы с собой возьмите, — добавил круглолицый. — Все, какие есть.

Паспортную книжку я и так постоянно ношу с собой, подумал я. Затем надел сюртук, застегнулся. День складывался замечательно. Вот оно мне нужно, идти к какому-то следователю.

Мы вышли на лестницу. Дверь десятой квартиры была приоткрыта: Тимофей стоял со скребком в руках и смотрел на нас с выражением человека, присутствующего при историческом событии. Его напарник выглядывал из-за его плеча.

Мы спустились вниз. Во дворе стояла Графиня, скрестив руки на груди. Рядом — Николай Степанович в своём неизменном старом сюртуке. Дворник Федор подпирал метлой стену и глядел из-под мохнатых бровей, как старый сторожевой пёс.

Варвара, жена Смородина, застыла у крыльца. Сам Смородин, толстый и красный, торчал в открытом окне. Ольга, вдова-учительница, виднелась в другом, смотрела через мутное стекло.

Глаза у всех были одинаковые. Прощальные. Так смотрят на покойника — с жалостью и облегчением, что не ты на его месте.

— Я был свидетелем преступления, — сказал я громко, обращаясь ко всем сразу. — Потому и вызвали. Вернусь скоро.

Смородин крякнул, но промолчал. Графиня поджала губы. Федор отвернулся к стене, делая вид, что подметает.

— Да полиция завсегда