Два барона - Василий Павлович Щепетнёв

— Массовое психологическое воздействие, — задумчиво проговорил Аверченко. — Не башня им была нужна, а вера в себя. Лихо. А теперь, значит, этот барон здесь? И что же он собирается купить в Крыму? Балаклавскую бухту? Или, может, Херсонес Таврический на вывоз?

— Говорят, Ливадийский дворец, — многозначительно шепнул Эренбург. — Летнюю резиденцию государя императора. Хочет приобрести для каких-то своих загадочных целей. То ли отель там устроить, то ли просто коллекцию пополнить.

— И много даёт? — Аверченко прищурился.

— Чего не знаю, того не знаю. Суммы не называются. Но известно, что яхта, на которой прибыл барон, называется «Бегущая по волнам», и она сейчас курсирует между Ялтой и Севастополем. Красивое название, правда? Прямо как в романе.

— Должно быть, международный спекулянт, — решил Аверченко. — Из тех, что скупают всё, что плохо лежит, по дешёвке, а потом, когда всё утрясётся, продают втридорога. Такие всегда чуют наживу за версту.

— Возможно, возможно, — Эренбург кивнул, но в глазах его горел какой-то мальчишеский восторг. — Но вы подумайте, Аркадий Тимофеевич: если человек готов купить императорский дворец, если он приплыл сюда на своей роскошной яхте и разъезжает по Крыму, значит, он считает, что Ялту и Севастополь большевики не возьмут. Иначе зачем ему вкладывать деньги в то, чем завтра завладеют большевики?

Эренбург откинулся на стуле с видом человека, который только что лично отстоял Крым от Красной Армии, выставив вперёд барона Магеля как последний, самый веский аргумент.

Аверченко посмотрел на него, на его горящие глаза, на его парижский костюм, который уже успел пообтёрхаться, на его веру в чудеса, которые приплывают на яхтах с красивыми названиями. И ему вдруг стало до слёз жаль этого умного, талантливого, но такого наивного человека.

— Дай-то бог, Илья, — сказал он тихо. — Дай-то бог, чтобы ты оказался прав.

За окном крикнула чайка, резко, пронзительно, и этот крик прозвучал как предостережение. Солнце спряталось за тучу, и кофейня сразу погрузилась в серый, тревожный полусвет. Дамы засобирались, зашуршали юбками, стали звать Керима для расчёта. Жизнь продолжалась. Но с каждой минутой она всё больше походила на сон, который вот-вот оборвётся.

Глава 3

Слащёв, прежде чем сделать шаг от порога, позволил себе ту короткую, цепкую паузу, с какой опытный игрок оглядывает стол перед первой сдачей. Здесь ничего не переменилось. Та же строгая, нарочитая простота штабного помещения, ставшая за последние месяцы почти привычной. Те же карты на стенах, исчерченные цветными линиями, те же тяжёлые шторы на высоких окнах, сквозь которые севастопольское утро сочилось бледным, выцветшим светом.

Но глаз, натренированный замечать мелочи, уцепился за перемену. Там, где прежде, в простенке между картами, висел портрет покойного Императора — портрет, который Антон Иванович Деникин по каким-то своим, не до конца понятным Слащёву причинам, упрямо сохранял даже здесь, в Крыму, — теперь темнел строгий овал рамы, и из неё, чуть прищурившись, глядел на Слащёва генералиссимус Суворов. Что ж, в этом был свой резон, своя, жестокая логика войны. Великий полководец, не знавший поражений, — фигура объединяющая, символ воинской доблести вне политики. В отличие от Николая Александровича Романова, чей профиль навсегда остался для одних — святыней, для других — проклятием, а для третьих, вроде сидящих сейчас под Перекопом, — просто размытым пятном из прошлой, безвозвратно ушедшей жизни. Слащёв криво усмехнулся про себя: хороший ход. Тонкий. Врангель умел играть не только стрелками на штабных картах.

— Здравствуйте, Яков Александрович.

Голос Главнокомандующего прозвучал неожиданно близко. Барон Врангель вышел из неприметной боковой двери, ведущей в комнату для отдыха. Шаги его были быстры, даже порывисты, что странно контрастировало с обычной подчеркнутой выправкой. Он словно спешил навстречу важной вести. Подойдя, Врангель протянул руку, рукопожатие его было коротко и крепко.

— Как добрались? — спросил он, вглядываясь в лицо генерала. Взгляд у барона был тяжелый, испытующий, но сейчас в нем чувствовалась некоторая приглушенная удовлетворенность, словно он уже знал нечто, что должно было изменить течение разговора.

— Благодарю вас, Петр Николаевич. Без происшествий. Дороги, слава Богу, относительно спокойны, — ответил Слащёв ровно, не позволяя себе ни жалоб на усталость, ни лишних эмоций.

— Рад слышать. Рад слышать, — повторил Врангель, жестом приглашая его к столу. Сам он, однако, садиться не спешил, прошелся вдоль карты, бросив на нее быстрый, хозяйский взгляд. — Позвольте сразу к делу, Яков Александрович. Время не терпит. Я самым внимательным образом изучил ваш рапорт. Тот, что вы прислали с нарочным третьего дня. И должен вам сказать, что нахожу его исключительно дельным. Вы затронули ряд проблем, которые я сам давно обдумываю, но которые требуют не просто обдумывания, а немедленного, решительного действия.

Слащёв стоял у стола, смотрел на Врангеля бесстрастно, лишь чуть склонив голову набок. Лицо его, всегда бледное, сейчас казалось высеченным из камня. Ну что ж, находишь, подумал он про себя с холодной усмешкой. Находишь. А дальше что? Опять будешь говорить о высоком долге и просить потерпеть еще немного? Он слишком хорошо знал цену словам за последние два года. Слова были как патроны: их тоже часто берегли для особого случая, а в бою они оказывались негодными.

— Укрепление армии, — продолжал Врангель, останавливаясь напротив Слащёва и глядя ему прямо в глаза, — это задача не просто первоочередная. Я бы сказал, жизненная. Будет крепкая армия — будет и Россия. Не будет армии — не будет ничего. Ни Крыма, ни нас с вами, ни той идеи, ради которой мы ещё держимся.

Слащёв продолжал держать лицо. Он умел это делать. Молчание его было красноречивее любых слов. Он ждал.

Барон тоже не горячился. Он говорил ровно, спокойно, чуть назидательно, как учитель, объясняющий урок классу послушных, но не слишком понятливых детей. Однако в этом спокойствии чувствовалась стальная воля.

— Некоторые шаги, — Врангель сделал паузу, словно давая Слащёву время осознать важность момента, — можно сделать прямо сейчас. Сегодня. Вопрос решен. Вашему корпусу передается тридцать шесть полевых орудий-трехдюймовок. Кроме того, двенадцать полевых гаубиц — четырехдюймовок. Сто пулеметов и соразмерное количество боеприпасов. Полный комплект.

Слащёв не выдержал. Веки его дрогнули, он моргнул, словно от яркого света, бьющего в глаза. Цифры были слишком конкретны, слишком огромны для нынешнего тощего времени.

— Но откуда? — вырвалось у него. Голос прозвучал хрипловато. — Петр Николаевич, откуда такое?

— Особая поставка, Яков Александрович, — Врангель