Товарищ военврач 3 - Олег Дмитриев

Чарный сгруппировался перед входной дверью, прислонившись плечом к косяку. Дышал он ровно, держа револьвер как-то неожиданно, у самой груди, почти прижав к ней, отведя назад правый локоть. Что-то похожее я видел при работе спецов там, в будущем, когда доводилось бывать в командировках и пересекаться с ребятами из разных непростых подразделений. Они тоже держали оружие перед штурмом помещений похожим образом.

— Сиди тут, не высовывайся, — бросил он, не оборачиваясь, и шагнул за дверь.

Но тут же влетел обратно. Я даже не понял, что произошло — его будто пинком вкинуло назад, в нашу келью, да так, что он пролетел мимо меня и почти врезался спиной тумбочку. Правда, умудрился как-то извернуться едва ли не на лету, и приземлиться на корточки. А вот Нагана в его руках уже не было.

— Оба тихо, — голос Мальцева от фигуры, появившейся в дверном проёме, исключал возражения и уточнения начисто.

Сергей, длинный и нескладный, стоял возле снова закрытой двери. На нём был странный просторный комбинезон, одинаково похожий и на лётный, и на какую-то рабочую робу, мешковатый, серый, сшитый будто на несколько размеров больше. Он словно мог двигаться он внутри этого балахона легко и свободно, поворачиваясь до того, как одежда меняла форму, выдавая движение.

— Немцы в городе, — сказал он негромко, приоткрывая дверь на полпальца, не больше.

Фраза, слышанная раньше только в кино, приморозила к полу. Как так⁈ Они же не захватывали Тамбов⁈ Не могли захватить! Я помнил карту, помнил учебники, вспомнил даже какой-то документальный сериал, который крутили по телевизору в две тысячи каком-то году. Тамбова фашисты не брали! Неужели история пошла наперекосяк?

— В госпитале хранилась переписка и документы, — продолжал Мальцев ровным, почти равнодушным голосом. — Хозяева Муртазина и Лихова ждали своё фашистское начальство, готовились, чтобы сдать всех и вся. Но и уйти были готовы в любой момент. Крепкие, суки — их даже Дед не сразу разговорил.

Дед — это, наверное, Андрей Ильич Березин? Думать о том, как именно он разговорил предателей, мне не хотелось совершенно. Профессионалы такого класса умеют делать такие вещи, от которых у нормального врача волосы дыбом встанут, а у обычного человека как бы вообще внутрь расти не начали.

— На случай провала была договорённость: все следы будут уничтожены, — Мальцев чуть наклонил голову, прислушиваясь выстрелам и крикам снаружи через едва приоткрытую дверь. — Под Мичуринском их ждала группа прикрытия. Вот, добрались…

— У меня там жена, — напряжённо проговорил Коля.

Он уже сидел на койке, тяжело дыша и держа в руке Наган, который Мальцев ему отдал молча, не глядя и не оборачиваясь. Видимо, понял как-то, что с ним воевать мы раздумали совершенно.

— А у меня — служба. И у тебя, — ровно, скупо, холодно ответил Сергей. И Коля сник.

Справа, со стороны крыльца, выстрелы затрещали густо, часто — палили сразу из нескольких стволов. Донеслись крики раненых, на русском и немецком. Я сжал кулаки. Там, за этими стенами, у меня появилась работа. Но добраться до неё пока мешала служба этих вот двоих, не то сокамерников, не то сторожей. Хотя, какие к чёрту сокамерники. Как в одной книжке было написано, это не их со мной заперли, а меня с ними…

Внезапно дверь распахнулась настежь резким рывком. Мальцев дёрнулся вперёд неуловимо, как атакующая змея, и втянул в нашу каморку фигуру, обмотанную грязными тряпками и ветками. Она рухнула на пол, прямо нам под ноги.

Коля среагировал мгновенно, упав сверху коршуном, прижимая коленями руки оглушённого к полу. А я приставил к глазу лежавшего перо, подхваченное с тумбочки. Не знаю уж, то самое, каким писал недавно на Энгельса, или другое. Лежавший тут же замер. На таком расстоянии поди разбери, что это там блеснуло тускло перед самым зрачком, а потом холодно прижалось к веку — нож или школьная принадлежность? Глядя ему в злые, но холодные голубые глаза, я покачал головой и чуть сильнее нажал. Руки фашиста застыли, ногами он перестал сучить по полу, пытаясь, наверное, вывернуться из-под Чарного. Ну да, это на стволы можно кидаться грудью. А ты попробуй пошевелить головой, загоняя себе самому в глаз лезвие.

— Ловко, — в голосе Сергея слышалось одобрение. И я не думал о том, кому именно, мне или Коле, оно было адресовано. Я смотрел в голубые глаза, в которых теперь металась беспомощность.

— Чисто! — еле слышно донеслось с улицы.

И то же слово повторили ещё пятеро, один за другим, с разных концов двора и здания. Пятым крикнул в коридор Мальцев.

Группу взяли. Ну, как «группу»?.. Из десяти вражеских диверсантов к беседе условно пригодными оказалось пятеро. Остальные общаться были не склонны, потому что остывали под старым клёном, рядом с подёрнутой ледком лужей. Пять тел лежали рядком, и проходившие мимо бойцы плевали в их сторону с брезгливым отвращением.

Из пятерых оставшихся, двоих пришлось оперировать мне и Серафиме, чтобы перевести их из статуса «условных» собеседников в безусловные.

Я впервые резал и шил человека, у которого в ухе торчал ствол ТТ, и которому перед операцией на очень хорошем, как мне показалось, немецком, что-то сухо объяснил боец в таком же, как у Мальцева, комбинезоне, видневшемся из-под халата.

Сам Сергей с тремя менее всего деформированными и перфорированными фашистами занял кабинет начальника госпиталя, куда спешно прибыли и Матросов, и Митряшов и Березин, теперь известный мне, как товарищ «Дед». В том, что обо всём, что знали враги, будет известно нашим, сомневаться не приходилось. Время от времени доносившийся со стороны кабинета Покровского вой убеждал — там спрашивали на совесть.

Серафима ассистировала молча, подавая инструменты. Она не спрашивала, зачем мы это делаем, зачем спасаем врага, который пришёл на нашу землю убивать. И без слов было ясно, что мы делали свою работу для того, чтобы «коллеги» смогли сделать после нас свою — узнать у этого жилистого голубоглазого крепыша то, что могло помочь спасти жизни советских граждан, красноармейцев или мирных жителей.

Последним зашивал Козырева. Капитан как-то умудрился на двух сломанных ногах доковылять до двери и броском ножа убить одного из нападавших. Потом, правда, упал без сознания, и швы на обеих голенях мне испортил. Точнее, нам с ним обоим, но переделывать пришлось именно мне. О том, как это у него вышло, и откуда он взял нож, я тоже не спрашивал. Кто на что учился.

Двое из наших легко раненных теперь тоже лежали под клёном, чуть в стороне от вражеских трупов. Со слов