Товарищ военврач 3 - Олег Дмитриев

Пришли на память слова Березина, которые он выдохнул мне на самое ухо, уже завидев спускавшегося с крыльца Матросова. «Двое, Ваня. Кроме тех, кого взяли, в госпитале их было двое. А землянку ту под Мичуринском эти крысы вырыли дня за три-четыре до того, как вы с эшелоном прибыли. Вот и думай».

Хорошо ему говорить, «вот и думай»! Я вот не хочу, например, ни думать, ни подозревать. Я привык верить людям, с которыми работаю, верить сестре, что подаёт зажим, верить ассистенту, стоящему напротив, потому что работа хирурга во многом — работа всей бригады. И если ты думаешь во время операции о том, кто же вокруг тебя немецкий шпион, то это обязательно отразится на качестве твоей работы. Которое измеряется в человеческих жизнях, как бы громко это снова не звучало.

Но надо. Опять это слово — «надо». И не поспоришь ведь. Группа, что пришла из-под Мичуринска, была здесь не только за тем, чтобы забрать улики и вещдоки. Им, скорее всего, приказали «зачистить» тех, кого не смогли бы выкрасть.

Цели диверсантов, если в том списке я понял всё правильно, были известны. В отличие от будущего тех самых целей, если бы отряд Мальцева не успел добраться, и если бы Коля не организовал нашу «инвалидную команду» в дружину. Ставшую на два бойца меньше.

Ясно было и то, что многие вполне себе могли подумать на меня. Странный молодой врач, неизвестная школа, подозрительные навыки. Оперирует так, как не учат и не учили, с разведкой на короткой ноге, вон, у него в санитарах кто ходит. С чекистами с первого дня общается, с милицией со второго. Откуда такой взялся? Тут, пожалуй, письма и рекомендации от «коллег» с Западного фронта могли и не помочь. Да как бы ещё им самим-то не навредили, особенно в контексте этих запросов из столицы под такими грифами и с такими визами. Да, жаль будет, если хороших людей и высококлассных профессионалов начнут проверять в очередной раз в связях с врагом из-за того, что они помогали мне. Но стойкая уверенность в том, что попадать прямо сейчас в Москву мне не надо, никуда не девалась. То самое критическое мышление, о котором недавно говорили с Колей, сообщало: сын репрессированного, уроженец западной республики, окруженец, по которому с августа накопилось столько «вопросиков», заяви он о том, что знает будущее наперёд, явно создаст у ответственных товарищей лишнюю головную боль. И нездоровым будет признан не интерес товарищей к этому визитёру с фронта, а сам визитёр. Немцы наступают, и о том, какие планы и мысли есть сейчас у военного командования, я не знаю и не помню. Может, вообще готовятся оставить столицу? Что-то было же, вроде бы, о минировании стратегических и жизненно важных узлов, которые должны были взорвать, прежде чем немцы займут Москву. И про перенос Ставки Верховного не то в Куйбышев, не то в Арзамас. И тут — я, «Привет из будущего! Пишите про пенициллин!».

Я потёр лицо ладонями, прогоняя дурацкие мысли. После ночной атаки, экстренных операций своих и фашистов, после разговора с Березиным, который опять показался мне как бы не тяжелее всего остального, возвращаться к работе было трудно. Но надо, опять надо. Потому что ей, работе, и им, раненым, глубоко плевать на то, кто и кем тут считает отдельно взятого врача, из будущего он, из прошлого или с Марса. Им нужна была помощь, и я обязан был её оказывать.

Скрипнула дверь. Я обернулся, ожидая увидеть Колю или Оксану, но на крыльцо вышла Света Костакова в наброшенном на плечи поверх халата полушубке. Она спустилась с крыльца, зябко поёжилась и направилась было к воротам, но заметила меня и окликнула:

— Иван Николаевич! Вы бы шли в корпус, холодно же. Чай в ординаторской только заварили.

— Спасибо, Света, уже иду — ответил я, поднимаясь.

Она кивнула и зашагала дальше, к воротам, а я глядел ей вслед и думал: «Сколько она весит? Килограмм сорок поди, от силы». И сам себе поражался: как быстро, оказывается, можно превратиться из врача в параноика.

В ординаторской было тепло, особенно сильно это чувствовалось после ветра с улицы. У стола сидели Оксана и Катя Белова, о чём-то тихо переговариваясь.

— Не помешал? — спросил я, беря с подоконника кружку.

— Нет, конечно, — Оксана подвинула мне блюдечко с неровными кусками колотого сахара. — Садись, Вань. Видок у тебя так себе, честно говоря.

— Спасибо, — хмыкнул я, беря кусок сахару.

Здесь пили вприкуску, не так, как в моём времени, где в ходу был больше песок или кубики рафинада. Там, если задуматься, вообще всё было каким-то быстрорастворимым.

Катя сидела напротив молча, опустив глаза. Она последние пару дней вообще как-то мало говорила. Не то, чтобы до этого была болтушкой, вроде Маруси, и не лезла за словом в карман, как Смирнова, но как-то… Или это тоже последствия общения с товарищем «Дедом»? И теперь Николин всех будет в уме взвешивать, ставить на унитаз и подозревать?

— Как там Зина? — спросил я, просто чтобы нарушить тишину и прервать свои же безрадостные мысли.

— В кухне уже, — ответила Оксана, помешивая чай. — Пришла, выстроила там баб, как фельдфебель при гнилом царском режиме, одной даже полотенцем поднесла. Теперь у начальника госпиталя сидит, обстановку докладывает. Думаю, вскоре на кухне власть поменяется.

— Пожалуй, есть все шансы. Николая Сергеевича она точно убедит, а остальных и принудить может, если понадобится, — улыбнулся я.

А потом снова пригляделся к молчаливой Беловой, что заполняла формуляры, сверяясь с карточками вновь поступивших. Нижняя губа у неё была закушена, брови сведены, а карандаш в руке уже третью секунду висел над одной и той же фамилией. Что это за фамилия? Кто-то знакомый или родной? Или она просто внимательно слушала наш разговор? Да что ты будешь делать⁈ Ну, паранойя или нет, но на нормальную работу мозга эти подозрения никак не тянули.

— Вань, ты чего? — вопрос Смирновой будто разбудил.

— Устал, — ответил я честно, удивившись этому сам, и явно удивив их обеих. Катя подняла глаза от бумаг и смотрела на меня с тревогой. Шпионы так, наверное, не умеют.

— Это да, — Оксана кивнула и, помолчав, добавила: — Слышала, что тайник какой-то нашли. Говорят, в госпитале, в прямо сортире.

— В дамской уборной, — машинально поправил я, вспомнив Березина.

— Да какая