Товарищ военврач 3 - Олег Дмитриев

по плоскому отражению, по которому невозможно было узнать, на какой именно глубине в живой, дышащей, пульсирующей плоти затаилась смерть. А второй снимок Вадиму сделать уже не успевали.

— Новокаин, — сказал я.

Разрез делал по четвёртому межреберью, аккуратно, стараясь не задеть крупные сосуды. Кожа, подкожная клетчатка, мышцы — всё привычно распахивалось настежь под скальпелем, обнажая дуги рёбер. Рёберный распатор, лёгкий скрип хрящей — и вот она, плевра, напряжённая, сине-багровая от скопившейся под ней крови. Вскрыл коротким движением, и из раны со свистом вырвался воздух, а за ним — тёмная, почти чёрная кровь со сгустками.

— Отсос! — скомандовал я, и в рану нырнула резиновая груша с длинным носиком.

Никакого электроотсоса, конечно, не было. Только эта груша, которую сжимала и разжимала Оксана, вытягивая кровь из плевральной полости. Медленно, мучительно медленно, кубик за кубиком. Мы с Катей чистили и сушили салфетками. Сёстры молчали, только Маруся время от времени докладывала, следя за секундной стрелкой на слишком больших для её тонкого запястья наручных часах:

— Пульс девяносто, нитевидный. Сто десять, слабеет, аритмия. Восемьдесят, наполнение улучшилось.

Лёгкое начало расправляться. Я видел, как розовеет его поверхность, как оно медленно заполняет освободившееся пространство. Но главное было впереди — осколки.

Первый, тот, что сидел в нижней доле, я обнаружил почти сразу. Он вошёл неглубоко, застряв в паренхиме, и в раневом кармане чернела свернувшейся кровью гематома. Удалил его пулёвками аккуратно, стараясь не повредить здоровую ткань. Кровотечение прижала салфеткой, смоченной в горячем физрастворе, Катя Белова, и подождала, пока я наложу лигатуру и кровить перестанет.

Второй осколок сидел глубоко. По снимку я знал, что он рядом с аортой, но когда зонд коснулся его, рука едва не дрогнула. Он лежал не рядом, а буквально на дуге аорты, упираясь острым краем в стенку сосуда. Каждое сокращение сердца, каждый пульсовой толчок мог сдвинуть его. Миллиметры — и в аорте появится крошечное отверстие, из которого под давлением рванётся алая струя, разрывая сосуд дальше. И его больше уже никто не сошьёт.

— Длинный, — сказал я, и длинный хирургический пинцет лёг в ладонь.

Осколок вытащил не дыша. Медленно, по миллиметру, следя за тем, чтобы его край не задел стенку сосуда, по подложенному хирургическому шпателю, как санки в горку. Когда он наконец вышел, по операционной пронёсся общий шумный выдох — все, кто был у стола, задерживали дыхание вместе со мной.

Пришлось делать резекцию верхней доли — слишком большие повреждения для самого малого отдела лёгкого. Которое дышало само по себе, неравномерно, толчками, и этим только мешало работать. Но он дышал, а значит, был жив. И только это было главное. В моё время такие операции делали с полным контролем дыхания, с компьютерной навигацией, мониторами во всю стену и плазменными скальпелями. Здесь же только мои руки, советская сталь и опыт двух жизней. Хотя в данном конкретном случае, как и во многих других, память Вани Николина помочь не могла ничем. Но хотя бы рассказала ещё там, за Днепром, как и что тут было принято называть.

Через три с половиной часа я наложил последний шов. Горелов дышал ровно, с хрипом, но с «правильным» хрипом рабочего лёгкого. Пульс держался на восьмидесяти. Маруся, не отрывавшая пальцев от его запястья, подняла на меня глаза и молча кивнула: всё в порядке.

— Всем спасибо за отличную работу, товарищи! Не отлетался ещё наш лётчик, — нет, шутить, пожалуй, всё-таки не моё.

— Вам спасибо, Иван Николаевич! — вразнобой, но с радостью, которая была слышна, ответила мне вся бригада. Вся семья. И глаза Оксаны над маской улыбались.

В ординаторской было пусто. Я сел к столу, налил себе остывшего чаю и замер, глядя в одну точку. Перед глазами всё ещё стоял тот осколок на дуге аорты и сходящиеся к нему зубцы пинцета. Одна ошибка — и Горелов больше никогда не поднялся бы в небо в том смысле, в каком заключалась его лётная работа. Повезло. Ему — с тем, что осколок остановился именно там, где я смог его достать, и не убил парня раньше. Мне… Мне просто очень повезло. Значит, все мои знания и весь опыт имели значение. И этим тоже нужно было делиться, и чем быстрее, тем лучше. Чем больше врачей будут знать специфику работы в полостях, доступную нам, их потомкам, тем больше бойцов мы спасём, тем больше будет тех самых потомков, тем быстрее закончится эта чёртова война. Но учить надо лучших. Здесь, в госпитале, лучшей была пропавшая утром Ильина…

Я хотел уже было выйти на улицу, чтобы глотнуть свежего воздуха не из форточки, как дверь в ординаторскую распахнулась и влетела Оксана, бледная, со сбившейся косынкой. И тут же захлопнула дверь за собой. Прижалась к ней спиной и выдохнула только тогда, когда убедилась, что лишних людей в комнате не было.

— Светки нет! — выдохнула она, глядя на меня в упор.

— Костаковой? — уточнил я, хотя уже знал ответ. В госпитале были и другие Светки, но тон Оксаны не оставлял сомнений: пропала именно та Светка, которая все последние дни вертелась у нас перед глазами, ответственная, инициативная и шустрая, как школьница. Лёгкая…

— Её. Остальные Светки по местам, — подтвердила Смирнова, переводя дух. — После обхода — как корова языком! Что ж на напасть-то такая сегодня⁈

Она замолчала, но я видел её напряжение и страх. Не за себя — за девчонку, вчерашнюю студентку, коллегу и товарища. Оксана Павловна Смирнова, видавшая и финскую, и окружение, и бомбёжки, сейчас была напугана так, что даже забыла это привычно скрыть за шутками или руганью.

— Что думаешь? — спросила она тихо.

— То же, что и на планёрке, Оксан, — пожал плечами я. — Два варианта. Или спасут — или нет. Но скорее всего сами придут. Или привезут их, на «Эмках», с улицы Энгельса…

— Да твою-то в господа Бога… — она сжала кулаки, вряд ли поняв мой намёк на товарищей-«коллег». — Ну как же так⁈ Чего эти волки тогда двор без толку сторожат, раз у нас с утра одни потери⁈ Фимка пропала, Светка пропала… Кто следующий, я⁈

— Это вряд ли, — задумчиво протянул я, глядя на неё. Понимая, что мысли снова появлялись вообще не своевременные и для Вани Николина вряд ли характерные.

— Поясни, — попросила она, подходя к столу и садясь рядом. Опять эти ландыши…

— Сама всё понимаешь, — я понизил чуть голос, от чего она склонилась ещё ближе.

— Удиви, — едва ли не шёпотом вырвалось у неё.

— Нет… — пауза длилась. Она смотрела на меня не моргая. — Нет у