Товарищ военврач 3 - Олег Дмитриев

— Я, товарищи, в юности в самодеятельности участвовал, — признался он, чуть смущаясь. — Тенором пел. Так что давайте уж вместе решать.

Я больше половины этих песен не знал. В моём времени их не пели — разве что в каких-нибудь совсем уж ретро-концертах или в фильмах про войну, которые я, честно говоря, смотрел редко, навидавшись в своей жизни других цветных картинок. Но Ваня Николин, мальчик из довоенного Минска, выросший на этих мелодиях, помнил многие. Да и старшие товарищи — Оксана, Покровский, Гранин с Ильиной — подсказывали, напевали вполголоса, споря аж до хрипоты.

Кипа бумаги, которую притащила товарищ Ройзман, Эсфирь Израилевна, та самая глубоко творческая мадам-хормейстер из городского клуба, сперва внушала ужас. Она, казалось, припёрла весь репертуар Тамбовской филармонии, включая арии из опер и романсы на стихи всех поэтов Серебряного века. Но к концу обсуждения богатый ассортимент изрядно обеднел. Сперва мы безжалостно откинули всю классику — даже самих товарищей Глинку и Чайковского. Я ещё хмыкнул, увидев на одной из нотных партитур надпись: «Тов. Чайковский П. И.». Надо же — товарищ. Будто здесь, в сорок первом, даже мёртвые классики были мобилизованы на службу. Впрочем, при всём уважении к покойному, «Щелкунчик» или «Концерт № 1 для фортепиано с оркестром» в госпитале, где раненые лежали вповалку, решено было отмести, как излишние.

Оставили только те, что товарищ Ройзман заботливо пометила в уголке, как «знакомые». Наверное, их уже разучивали девчата со струнными и детишки — и ноты, и стихи. Там были песни, которые, бойцы могли подхватить, даже лёжа на койках.

Концерт назначили на воскресенье. За три дня должны были управиться и они с репетициями, и мы с подготовкой зала. Перечень мы закрыли и «по-взрослому» завизировали подписью и даже печатью начальника госпиталя. Обычный листочек с названиями песен, исписанный кругом от руки, тут же превратился, как серьёзно отметила Зина, в «доку́мент». А их в этом времени ценили высоко и уважали очень сильно.

Когда расходились, я заметил, что Оксана чуть задержалась у двери. Обернулась, глянула на меня и вышла, не сказав ни слова. Но я, кажется, уже учился понимать её без всяких слов. В работе помогало.

Вечер опустился на Тамбов быстро, почти что рухнул, как оно и бывает в октябре — только что было сумеречно, и вот уже кругом тьма, густая, хоть глаз выколи. Я сидел в своей каморке, вертел в руках только что смазанный Наган, проверяя барабан. Мальцев сегодня настоятельно напомнил о непременной обязанности носить личное оружие. Времена настали уж больно неспокойные, даже для медиков. А последние несколько дней — тем более для медиков.

Стук в дверь был тихий, осторожный, почти робкий.

— Вань, можно?

Неожиданно донёсшийся голос Коли удивил, обычно он таким политесом не утруждался, врывался без стука, как к себе домой, а тут вон как, постучался. Понятливый, разведка же.

— Заходи, — я выпустил из руки револьвер, оставив его лежать на тумбочке. — Что стряслось?

— Там это… Стылый пришёл, — негромко сказал он.

На крыльце было холодно и пусто. И темно, как и полагалось октябрьской ночью. Слева, от угла здания, донёсся тихий свист. Мы пошли туда, и Коля снова шагал впереди, прикрывая меня плечом.

— Салют, коновалы! — сказала темнота за углом.

Голос был знакомый, с хрипотцой и той особой, растянутой манерой говорить, какая бывает у людей, так скажем, неопределённого рода занятий.

— Здорово, расхититель социалистической собственности, — отозвался я.

Темнота ответила дружным хохотом. Грохнули трое, одновременно, но тут же зашикали друг на друга.

— Франт привет шлёт, — весомо проговорил Стылый, выходя чуть ближе.

Теперь я мог разглядеть его чуть лучше. Двое его коллег остались в темноте, только смутные силуэты ихеле угадывались за его спиной.

— Давай, — протянул я руку.

— Чего? — удивился тот. Кажется, вполне искренне.

— Привет. Или потерял? — пояснил я, не опуская ладони.

Стылый хмыкнул, но руку пожал — крепко, сухо, коротко.

— Шутник ты, доктор. Эт хорошо. Привет от него на словах. Слушай и запоминай.

Улыбка ушла с его небритой, остро-уголовной рожи. Фикса перестала блестеть.

— Одна коробка «лекарства» ушла в народ. Народу оказалось мало. Завтра ночью жди гостей.

Я молчал, катая полученную информацию в голове, как таблетку во рту, горькую до оскомины, до сведения скул и мышц под языком. Час от часу не легче. Едва отбились от фашистских диверсантов, как родная гопота решила подломить госпиталь.

— Много их будет? — не выдержал Коля.

— Десятка два. Дурные совсем. Половина трясётся уже — а туда же, лазарет грабить. Общество против, — важно сказал бандит, и в его голосе прозвучало что-то и впрямь похожее на осуждение.

— А чего тогда общество само их не прикопает где-нибудь в лесу? — уточнил я хмуро.

— Порядков наших не знаешь, доктор, — снисходительно пояснил Стылый. — В семье не без урода, конечно, но всё равно она семья. Там своих не выдают.

— В той семье, видать, через одного все дефективные, — буркнул Коля. — Двадцать рыл на больницу.

— Семью не выбирают, служивый, — напрягся бандит. Кажется, слова Чарного его задели.

— Семью — да, — я поднял руку. — Остальное зато выбирают. И куда ногам идти, и что рукам брать. Ладно, передай Толе, что благодарю я его за весточку. И что гостей тех мы встретим. А что уродов в семействе вашем поменьше станет — за то пусть с тех спросят, кто одних больных к другим пустил.

— Передам. Смотри там, доктор, — пропадая в темноте, кивнул он.

— Буду, — пообещал я тьме. — И вы смотрите там.

Кто-то снабжал местных обезболом, нашим и немецким. Кто-то создал этот отряд невменяемых, который собирался завтра штурмовать госпиталь. Это точно было дело не одного дня и, наверное, не одной недели. Долгая подготовка, и этот неизвестный пока «кто-то» вёл её планомерно, скрупулёзно, сводя нужных людей, передавая препараты, плодя в тылу поголовье тех, кто был способен на всё. Отбирая их из тех, кто и до этого высокой моралью и нравственностью отличался вряд ли. И как это всё не вовремя…

— Как же так, Вань? Они же такие же советские люди, как и мы. У них же тоже на Родину враг напал… — с неожиданной растерянностью проговорил Чарный.

— Не такие же, — зло отозвался я, словно продолжая думать ту же самую мысль. — Не советские. И не люди. Это, Коля, пена, накипь, ядовитое дерьмо. Они крадут у стариков и детей, у женщин, чьи мужья льют кровь на фронте. Теперь вот готовятся госпиталь с ранеными брать. А если придёт фашист — будут так же красть. И