Товарищ военврач 3 - Олег Дмитриев

вариант. Но мало осуществимый, — спокойно проговорил Мальцев. — Они без их «лекарства» не уйдут. Бросят оружие те, кто ещё не окончательно спятил. Остальные пойдут дальше. С ними что?

— Стрелять, — повернулся я к нему. — А если близко подберутся — гранату подорвать, которую днём вот тут зарыть, и бечёвочку от неё в шланге или трубе вот сюда вывести. Окна там все давно мешками заложены, внутри никого осколками не посечёт.

— А не лихо ли, доктор? — покосился на Сергея, который начал задумчиво отмерять пальцами расстояние, милицейский майор.

— Нет, Александр Васильевич. Вот кабы вы у противовоздушной обороны взяли поиграть на ночь четвёрочку «Максимов» да вот тут её притаили — вот тогда лихо было бы. К едрене матери всех паскуд со двора бы вымели, разом, без уговоров и последних шансов на жизнь, — резко, наверное, даже резче, чем стоило бы, ответил я.

— Сурово. А как же гуманизм? — удивился и даже, кажется, растерялся он. А Серёга поднял на меня холодные глаза. И там было написано очень ясно, что мой подход он одобрял.

— А гуманизмом, говорят, мальчики в детстве занимаются некоторые, — ответил я. — Мне на территорию валит стая бешеных собак. Не людей, не наших, советских, товарищей. Они не бьются с врагом, не стоят у станков и мартенов. Они идут убивать нас. За моей спиной — как раз наши, советские люди, женщины и раненые. Это не сурово, Александр Васильевич, это справедливо. И не надо мне рассказывать про то, что это болезнь и от неё надо лечить. Некогда лечить. Кто заболел — тот умер.

— Я к нему лечиться не пойду, — ткнул в меня пальцем Матросов. — Но говорит доходчиво, внятно.

— Это потому что правду. Мне тоже не улыбается ловить-загонять эту дрянь по всему двору, гадая, у кого там из них обрезы. А с гранаткой-то мысль хоро-о-ошая… — протянул Мальцев. — Где видал такое?

— Горбатюк Семён Маркович показывал, в Перегоновке ещё, под Уманью. Нас тогда несколько дней из той деревни фашисты выбивали. Пехота, пулемёты, Ганомаги….

По моему лицу каждый из них понял, что воспоминания были не из приятных.

— Чем кончилось там? — помолчав, спросил милиционер.

— Там? Там артиллерия отработала по деревне, и пошли танки. Все, кто выжил, ушли ко Днепру. При переправе Семёна Марковича ранило в горло из пулемёта. А потом его и ещё пять санитарных машин с ранеными фашист раскатал бомбами при эвакуации, — глухо ответил я.

Мужики молчали, и по каждому было видно, что подобных историй слышать, а то и видеть, им доводилось в избытке.

— Спасибо, Вань. Мы додумаем твою мысль, я расскажу что к чему завтра, — кивнул Сергей.

— Лады. Мне главное — персонал и раненых сберечь, Серёг.

— Ясное дело. Пойдёте-ка, товарищи, пройдёмся по двору пешочком, ножками. А доктор пускай отдыхать ложится. День завтра долгий будет, — постановил на правах старшего, видимо, Матросов, вставая.

Перед их уходом я всё же спросил:

— Серёг, а что с нашим «сто тринадцатым»? С тем Ивановым, что в эшелоне лишним оказался? Взяли?

Мальцев обернулся молча, и этот жест был красноречивым. То ли не знал, то ли знал, но не имел права говорить, пока или вообще. Я не стал настаивать.

Утро началось рано. Я полночи проворочался, всё прокручивая в голове предстоящий день и вечер. Что-то там придумают эти специальные выдумщики? Но когда вошёл в операционную, всё лишнее ушло. Остался только стол, бригада, инструмент и раненый, которому нужно было помочь.

Первым был девятнадцатилетний пехотинец с осколком в горле. На снимке, который передал мне Леонид Ильич, было видно: кусок немецкого железа застрял в трахее, разорвав переднюю стенку и почему-то остановившись между хрящевыми кольцами со стороны позвоночника. Дышал раненый через трахеостому, которую наложили ещё на передовой — трубка, вставленная в разрез ниже отёкшей и воспалившейся раны, позволяла воздуху проходить в лёгкие. Но говорить он не мог. И, если ничего не сделать, не смог бы уже никогда.

Три с половиной часа. Тонкая и кропотливая работа: извлечь осколок, не повредив возвратный нерв, который проходил как раз в этом месте, выкусить размозжённые края хрящей, восстановить просвет трахеи, наложить швы так, чтобы не было стеноза, которое лишило бы смысла всё проделанное.

В моём времени использовали микроскопы, атравматические иглы, рассасывающиеся нити. Здесь опять были только мои пальцы и зрение. А ещё опыт и знание анатомии.

Парень дышал сам. Он открыл глаза, сфокусировал взгляд на моём лице и беззвучно, одними губами, прошептал: «Спа-си-бо».

— Пока молчи, — велел я. — Говорить будешь через недельку-другую. Ещё петь у меня будешь.

Он улыбнулся и закрыл глаза. Бледный, измученный, но живой.

Вторым был раненый с осколочным ранением ягодичной мышцы. Его в операционную вносили под дружный смех санитаров — шуточки про «в жопу раненного» летели одна за другой, и сам боец, красный от стыда, пытался отшучиваться в ответ, но было видно, что ему больно и давным-давно это надоело. А когда я открыл рану и увидел, где именно застрял осколок, резко стало не до смеха.

До верхней ягодичной артерии оставалось несколько миллиметров. Ещё одно чудо, или целый набор чудес — его довезли сюда, лежачим на животе, не раз перебинтованным, но живым. А были все шансы в любой миг потерять из-за открывшегося кровотечения, которое вряд ли остановили бы на ПМП, или в эшелоне. Я вытащил осколок, промыл рану, наложил швы. Над столом стояла тишина — санитарки и сёстры, видя моё лицо, шутить не решались.

— На войне позорных или смешных ранений не бывает, — сказал я, закончив. — Все одинаковые и одинаково болят. И смерть от них наступает так же.

— Но ты, браток, если хочешь жить долго, — Оксана говорила задушевно, склонясь к раненому, который смотрел на меня через плечо испуганно и серьёзно, — научись уже ползать по-пластунски нормально. Чтоб в другой раз корма не так торчала над бруствером.

Вся бригада ответила ей громким смехом, который снова будто тёплой водой смывал лютое напряжение. Отсмеявшись, боец пообещал научиться. И я ему верил. Потому что он испытал ту науку воистину на собственной заднице.

После обеда прибыл очередной эшелон. Я как раз вышел на крыльцо, когда полуторка с усатым Петровым за рулём влетела во двор, разбрасывая во все стороны брызги осенней слякоти. Быстрее обычного, гораздо. Водитель орал сплошным матом не так, как в прошлый раз с Козыревым, а страшно, взахлёб.

Я влетел на борт, сам не заметив, как это вышло. И сперва увидел багрово-сизые петли кишечника, вывалившиеся из разорванного живота, кровь, пропитавшую разошедшиеся бинты.

А только