Товарищ военврач 3 - Олег Дмитриев

по кругу. Почему-то бросилась в глаза забавная «семёрка», больше похожая на «двойку» вверх ногами — цифры на белом циферблате были будто рукописными. Я перевернул часы и увидел на задней крышке гравировку: «От УНКВД Тамбовской области тов. Николину И. Н. с благодарностью и на добрую память».

— Андрей Ильич сказал, что вам, как доктору, без часов никак, — тараторила Света, заглядывая мне в лицо и приподнимаясь на цыпочки. Глаза её горели любопытством, нос, казалось, заострился ещё больше. — Там и надпись есть!

Я молчал, разглядывая подарок. Часы в это время были вещью штучной, дорогой. Тут умели ценить время, которое на войне имело совсем другое значение, так похожее на привычное врачам. В операционной важно время наложения жгута, важна каждая секунда, проведённая без пульса или дыхания, и часы на руке — такой же рабочий инструмент, как зажим. Или скальпель. Мысли о котором снова заставили нахмуриться.

— Вам не нравится? — ахнула военфельдшер. Какие разные на этой войне военфельдшера…

— Да нет, хорошие часы, спасибо. Что ещё велел передать товарищ Березин? — поднял я глаза, затягивая непривычно широкий ремень на запястье не глядя.

— Что рад тому, что в госпитале работают сознательные коммунисты, в связи с чем… — начала она бодро, а потом подсбилась. — Потому что… Это…

— Ты своими словами скажи, Свет, не дословно. Мы не в школе, не на экзамене. Он завязал свёрток и протянул его тебе со словами. С какими? — спокойно спросил я, надеясь, что ровный голос успокоит и её. Вряд ли девчонка имела богатый опыт общения с чекистами и принимала творившийся вокруг опасный бардак так же стоически, как Серафима. Или Оксана.

— Ну, в общем… Андрей Ильич… То есть товарищ майор государственной безопасности сказал, что решительные и самоотверженные действия вашего нового доктора помогли избежать дальнейших мирных жертв. Что он, то есть вы, чутко понимает момент и зорко чего-то там, — она, вроде бы, даже зажмурилась от напряжения.

— Бдю? — хмыкнул я.

— Да! — тощая распахнула глаза. Я только сейчас заметил, что они голубые, как мирное небо. Или как у одного из тех, кого я шил вчера. Или у того, которому чуть не выколол точно такой же писчим пером…

— Товарищ Николин зорко бдит за порядком и бесперебойной работой госпиталя, стоя на ответственном посту, и долг каждого — посильно помогать ему, — выпалила она, дорвавшись, видимо, до «прямой цитаты». Вот память-то.

Ладно. Судя по всему, ей, инициативной и ответственной комсомолке, Березин решил на словах ничего не передавать, ограничившись стандартной морально-волевой накачкой. А мне передал часы с надписью «на добрую память». В том, что память у него и его коллег вполне добрая, в смысле исправная и отлично работающая, у меня сомнений не было. В том, что у меня с появлением новых часов появится больше свободного времени — были.

— Молодчина, товарищ Костакова! Хвалю! Память — верный друг и помощник каждого советского врача, — торжественно сказал я, едва не плюнув — во как работают формулировочки товарища «Деда», дистанционно бьют прямо в сознательность.

Она вытянулась и расправила узкие плечики, задрав тонкий нос. Ну да, доброе слово и кошке, и Светке…

— Пошли в тепло уже, вон, дрожишь вся, — я развернулся, пропуская её вперёд.

В ординаторской было как-то непривычно тихо. Не перешучивались Смирнова с Ильиной, не бубнил что-то Гранин, не заливалась звонким смехом Катя Белова. Как пел в годы моей юности один рокер: «В воздухе пахнет бедой». И взгляд Оксаны, которым она едва не вынесла меня обратно в коридор, стоило только открыть дверь, это подтверждал полностью.

— Товарищи памятный подарок передали, — я вытянул вперёд левую руку, запястьем наружу. Всегда носил часы именно так, если носил.

Все взгляды сошлись на серебристом «кирпиче» и широком браслете. Костакова проскочила за моей спиной неслышно, как мышка — видимо, тоже чувствовала напряжение.

— Давно пора, — буркнула Оксана, поднимая глаза. — А то ходишь, как этот…

— Это который? — я картинно подбоченился и изогнул бровь. Прыснула Катя, хмыкнул Гена, улыбнулась Серафима.

— Да как дурак без часов! Того и гляди всё проспишь! — отозвалась Смирнова. Вроде бы и без намёка, а вроде и с ним.

— Чего я проспал-то? — удивление играть не пришлось.

— Всё, говорю же! Днём, пока ты опять в дерьме ковырялся, выдра эта приходила, тебя искала! — да что ты будешь делать, кому ещё не повезло попасться сегодня ей на глаза⁈

— Какая? — на всякий случай уточнил я.

— Нет, ну ты глянь на него, Фим? Кругом бабы хороводятся так, что он аж путается в них! Ну ходо-о-ок у нас Иван Николаич, ну геро-о-ой! — яду в её голосе хватило бы, наверное, на батальон фашистов. На роту — точно, с запасом.

— Да эта, массовая затейница, культорг из клуба, что в прошлый раз детишек с жалостными песнями приводила, — смилостивилась надо мной, так и стоявшим молча в ожидании, Оксана. — Вот, макулатуры принесла полпуда: стихи, песни, все пироги. Просила перед следующим выступлением утвердить этот, как его… репей? Ремень?

— Репертуар? — пискнула Костакова.

— Его, ага. Раз у нас без доктора Николина ни песни не поются, ни единого вопроса не встаёт — на, Ваня, колготись! — она протянула листы мне.

А чертенята, что прыгали между её длинных ресниц давали понять, что обижаться на геройскую Оксану Палну было глупо. Но я и не собирался.

Друзья, у нас для вас «шок-контент» в авторском канале Гурова. Такого Олега Дмитриева вы точно не видели:) но увидите!

Канал в Максе

https://max.ru/join/SSeynntfTw8_zwJyZiUplj3dfMvvemUq4J4Q5jelQTI

Канал в телеге

https://t. me/gurovbooks

Глава 8

Одно к одному

Репертуар выбирали всем отрядом. Так уж повелось ещё с первых дней: если дело касалось чего-то, что здорово выходило за рамки привычных операций и перевязок, собирались вместе. Сперва нас было шестеро — я, Коля с Лидой, Оксана, Катя и Маруся. Потом добавилась сразу влившаяся, как говорила Смирнова, «в струю» Серафима, за ней — Гена Гранин. И совсем уж недавно отряд изрядно прибавил, как тоже ехидно отмечала Оксана, в весе с прибытием нового начальника пищеблока. Зину, от принятия в ряды негласного начальства аж сиявшую, она обидно называла то «хлеборезкой», то «обжорных рядов хозяйкой», как в сказках Бажова. Та, отмалчиваться не умевшая сроду, именовала подругу треплом, помелом и старой галошей. Было весело, словом. На хохот и жаркие споры заглянул даже проходивший мимо по коридору Николай Сергеевич Покровский. Мы сперва хотели было идти к нему в кабинет — не дело же, чтобы целый военврач второго ранга ютился на табурете в ординаторской, но начальник