Товарищ военврач 3 - Олег Дмитриев

У меня в голове фраза прозвучала голосом известного мультипликационного кота, но, понятное дело, никто из местных этого не понял. Начальник госпиталя важно кивнул.

— Вот и отлично. Вопросов нет? За работу, товарищи! Коль, на два слова.

Когда все поспешили по рабочим местам-постам, я подошёл к Чарному ближе:

— Там суета какая-то нездоровая во дворе, Коль. Мальцевские бегают, как настёганные, и он сам с ними. Ты бы узнал потихоньку, что к чему?

— Сделаю, — серьёзно кивнул он. Почти как главврач, который даже не подумал задавать вопросов о том, чего это я тут раскомандовался. Потому что понимал, что решение было самым простым и самым верным. Ну, или просто от усталости и бессонницы.

— И ещё. Посади кого из своих дружинников у дверей. Кого поглазастее, с тетрадкой, карандашом и часами. Чтоб время входа-выхода всех из персонала перед глазами иметь, если вдруг что случится. Есть кого?

Он задумался. Это сортировочно-эвакуационный госпиталь, тут много народу. И, к сожалению, для того чтобы найти такого, кто одновременно мог и сидеть, и смотреть, и писать, приходилось поломать голову. Каждый день кого-то привозили с передовой, кого-то отправляли дальше на восток, и список тех, кто был «ходячим», с глазами и пальцами на нужной для письма руке, постоянно менялся. Но в Коле я почему-то был уверен.

— Пока двое есть. Пойду наряды распределю. То есть дежурства, — поморщился он.

Не ошибся я в парне. Пожал ему руку и хлопнул по плечу.

Ампутации отдал коллегам. Себе оставил ранения грудной клетки и брюшной полости — то, с чем лучше всего справлялся и в чём у меня совершенно точно был самый богатый среди всех тут опыт. Покровский, когда я распределял столы, только одобрительно помычал — из «моих» пока живы были все до единого. Да, чудеса с точки зрения статистики, но факт, притом упрямый: выживаемость у меня пока держалась стопроцентная. И общегоспитальную очень выправляла.

Теперь и по четырёхсотому госпиталю уже пошла втихую слава про доктора, который будто бы с самим Николой Угодником в родстве. Я слышал, как санитарки шептались об этом в коридоре, как раненые сами просились «к тому, молодому, который не зарежет». И удивительнее всего было то, что к распространению этих идеологически сомнительных слухов оказались причастны коммунисты и комсомолки. Но мне об этом думать было некогда. Работа стояла — только успевай.

Первым на столе оказался лётчик. Я читал его карточку, а потом слушал историю, рассказанную Смирновой. Она, как и всегда, была бесценным источником информации, добывая её как бы ни лучше Чарного. Отличало их то, что Коля полученными сведениями делился скупо, «в части касающейся». Оксана по-женски выдавала на-гора всё. Или почти всё, как предположила не ко времени разгулявшаяся после беседы с Березиным паранойя. Но я снова отмахнулся от неё, предпочитая верить своим. Особенно боевому военфельдшеру, от которой снова пахло ландышами, и которая рассказывала так, будто всю историю видела собственными глазами, прожила лично.

Лётчика звали Вадимом, старший лейтенант, двадцати пяти лет от роду. Он летал на санитарном «ПС-84», таком же, на котором мы выбрались из Харькова. Позавчера ночью его машина, гружённая ранеными, поднялась с полевого аэродрома где-то за линией фронта. Дюжина лежачих и пять санинструкторов, все легко раненые, летели домой. Обратным рейсом Вадим Горелов и его экипаж должны были, выгрузив «трёхсотых» в тылу, доставить медикаменты к передовой. Просто, буднично, если не считать того, что небо над Украиной, над линией фронта, уже не было нашим.

Зениткам фашистов было всё равно, санитарный борт над ними, или какой-то другой. Первый снаряд разорвался рядом с левым двигателем, осколки пропороли обшивку, ранили второго пилота-штурмана и убили стрелка-радиста. Второй снаряд лёг точно в фюзеляж, в отсек с носилками, на которых лежали те, кто должен был получить второй шанс.

Горелов дотянул машину до аэродрома. Вслепую, на одном двигателе, с перебитыми тягами и дырой в фюзеляже. Когда борт коснулся земли, упав на брюхо, потому что шасси заклинило, и загорелся, тушили его всем миром. Вернее, половиной, пока вторая половина спешно выгружала «лежачих». Из них убило двоих и девочку-санинструктора. На обшивке потом насчитали пятьдесят две пробоины. Пятьдесят две смерти прилетели в самолёт. Пять «двухсотых» — второй пилот не дотянул до земли, осколком порвало крупный сосуд, он истёк кровью в воздухе.

Сам Горелов был жив, хотя по законам физики, физиологии и теории вероятности должен был умереть ещё там, в воздухе, когда осколки зенитного снаряда вошли ему в левую половину грудной клетки. Или потом, когда другой борт, поднятый спешно, нёс его в Тамбов. Или в любую секунду. Но Вадим был жив, и этими невероятными стойкостью и упорством напомнил мне о товарище «Иванове», говорить о котором мне настоятельно не рекомендовал командир Харьковской бригады НКВД, хороший человек Михаил Григорьевич Соколов.

На снимке, который мне показали перед операцией, было видно: осколок, вошедший через четвёртое межреберье, разорвал верхнюю долю левого лёгкого и застрял в средостении, буквально в миллиметре от дуги аорты. Второй осколок, поменьше, сидел в нижней доле. Кровь заполняла плевральную полость почти на треть, воздух поджал лёгкое до размеров кулака. Дышать самостоятельно Горелов уже не мог — только хрипел, судорожно заглатывая воздух широко открытым ртом, и лицо его, молодое, с ещё не зажившим шрамом на подбородке, приобретало тот самый синюшный оттенок, который я слишком хорошо знал.

Я стоял у стола, уже в перчатках, и смотрел на разметку, сделанную химическим карандашом по рентгеновскому снимку. Тонкие линии показывали, где именно засели осколки. Хороший снимок, чёткий, спасибо рентгенологу Степанову Леониду Ильичу. Мы с ним с самой первой нашей встречи поладили, когда я зашёл к нему и сказал: «Это не снимок!». Старик хмуро обернулся, явно собираясь сообщить непонятному молодому врачу пару ласковых. Но не успел, потому что я продолжил, показывая на плёнку, кое-где в бурых пятнах: «Это не снимок, а шедевр! Спасибо вам огромное, товарищ Степанов! Потеряли бы мы парня без такой картинки. А теперь он жить будет, придёт и сам вам спасибо скажет». Я пожал онемевшему деду руку тогда и ушёл, оставив его прокашливаться и смаргивать неожиданные слёзы.

Сейчас одной проекции было мало, очень мало. Будь у меня хоть какой-то аппарат УЗИ, любое старьё и хлам — я бы видел картинку двухмерно, и это было бы сейчас очень кстати. Но работать приходилось