Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

– Прошу, отдай мне морское ушко! Ты ведь всё равно вкуса не чувствуешь.

– Нет. Мне нравится, как оно хрустит.

– Морское ушко не хрустит, оно тянется и имеет очень нежную текстуру. Вот видишь, ты совсем его не ценишь! Отдай!

Он так и не отдал, но на дне миски, под овощами, чудом нашлось второе. Пока Кёко жевала и упивалась зреющим в ней перееданием, в ощущении которого и заключалась вся прелесть столь роскошных трапез, огонь в ирори успел догореть. Очевидно, он так спешил поесть, что после онсена толком не вытерся: на груди под растянутым воротом гостевой юкаты ещё блестели капли воды, а лазурно-синие рукава её впитали. Даже с чёлки, лежащей по бокам лица, до сих пор капало. Прежде Кёко гадала, меняется ли Странник с годами внешне, учитывая, что умереть не может, но в какой-то момент заметила, что теперь его бронзовая бусина уже не висит под ухом, а лежит почти что на плече…

«Не мешало бы подстричься», – подумала Кёко сначала о нём, а затем и о себе, вытянув из-за уха собственную отросшую прядь. Закинула в рот ещё немного риса, прожевала, проглотила и вернулась к беспокойству:

– Так что ты думаешь? О Мио.

– Я думаю, что нам повезло, что она с нами. Точнее, тебе.

– Что это ещё значит?

– Ты пока неопытна, а из меня не такой хороший учитель, каким бы я хотел себя считать. Когда ты несёшься напролом, должен быть кто-то, кто тебя остановит. Вот скажи мне, насколько невнимательной нужно быть, чтобы не заметить колья? – «Так он что, всё знает?!» – Я уже не говорю о том случае с дзикининки с его коллекцией кукол из мёртвых людей, когда ты перепутала заклятия и сковала амулетом себя вместо него. А что насчёт гнезда нурэ-онны[18], в которое ты полезла, хотя я сказал тебе этого не делать? И что то наверняка обычный, наводящий на селение страх ёкай, а не мононоке. Чуть выводок её не растоптала! Всей кровью своей не расплатились бы, не подоспей Мио вовремя. Ей приходится быть твоей нянькой из-за твоего же безрассудства…

– Ой, смотри! Тут ещё одно морское ушко!

Кёко его специально в тарелку Страннику подкинула, лишь бы тот замолчал. Конечно, отдавать ему последнее лакомство особого желания не было – больше хотелось ощетиниться, надуться и спросить, на чьей Странник стороне и разве не помнит он, как они во дворце императрицы кошек едва не пошли на темпуру ради «задорного весёлого бунраку». Однако Кёко хоть и позволяла себе с учителем многое, но не всё. Не признать, что он прав, она не смогла бы даже под угрозой лишения второго глаза. Действительно ведь часто поддавалась эмоциям и действовала импульсивно, а потому ошибалась.

Несколько раз Кёко косилась на ширму, прислушивалась к дребезжанию за ней мисок и болезненному гудению, но снова навестить Мио так и не решилась. Пообещала себе, что сделает это через пару часов, когда доест и всю пищу переварит, но в глубине души знала, что врёт. Если Мио была высокомерной, то Кёко – гордой. Не такой, чтобы разбивать камни твёрдым лбом, но такой, чтобы на кошку сверху вниз смотреть, даже если кошка могла вырасти до её роста.

«А ещё она напи́сала на мой футон!»

– Хмм… – задумчиво изрёк Странник, заглянув себе под ворот кимоно. Кёко тут же перестала смаковать свою обиду и, сложив палочки у пустой миски, подняла глаза. Она уже знала, что Странник так на кумадори свой смотрит, оценивает изменения в нём, кои не скрывает больше, но соблазн отпустить какую-нибудь шутку всё равно оставался.

– Не засчиталось изгнание цукумогами? – спросила она серьёзно.

– Наоборот. Засчиталось. Оно и странно… Я ведь даже вещь из короба достать не успел. Мононоке сам в огонь кинулся – не упокоение, а самоубийство.

– Быть может, для мононоке оно упокоением и было, – предположила осторожно Кёко, пусть идея эта и откликалась в ней такой невообразимой тоской, что непонятно, во что хотелось верить больше. – Пожертвовать собой, чтобы хоть одну девушку от себя же и спасти… Если твой кумадори всё-таки изменился, значит ли это, что Эцуко Мэйрэки переродится и однажды повстречает истинную, а не ложную любовь?

Странник пожал плечами. Лиловая линия на верхней губе и чёрточкой поперёк нижней за всю трапезу так ни разу и не сложились в привычную хитрую улыбку. Он доел, оставив ей лишнее морское ушко, прибрал за собой миски и разлёгся на дзабутоне. Под столом Странник вытянул голые ноги, и Кёко, смущённая, не знала, куда ей смотреть, а потому заняла себя тем, чтобы вновь раздуть в полу ирори. Вскоре запахло табаком, вытащенным из металлической коробочки-инро. Этот табак, нарезанный тоньше человеческого волоса, они купили позавчера на киотском рынке, где зарабатывали себе на гостиницу продажей новогодних подарков. Жаль, недолго – зимы в этом регионе Идзанами жуть какие кусачие! Так вгрызались, будто норовили выдрать из тебя кусок. Из-за того, как худо шло с торговлей, они не могли позволить себе в Киото больше семи ночей. И сейчас как раз зачиналась шестая.

«Киото – муравейник, – снова подумалось Кёко, пока она шевелила кочергой древесно-угольную пыль, смешанную с клеем фунори, чтобы не дымило. – Много людей – много несчастий… Значит, и много мононоке».

– А та девочка, – начала Кёко, – которая караулила нас у лавки ноканси и вручила письмо. Ты вышел раньше меня, долго она там стояла?

– Долго. – Послышался стук когтя по курительной трубке – Странник забивал внутрь пушистый комочек табака. – Сначала просто смотрела с конца улицы, потом перешла на крыльцо чайного дома… И только когда вышла ты – мужчин, видать, боится, – она вплотную приблизилась. Я-то сразу её заметил. Подумал, любопытствует, кто я такой, но, очевидно, она о чём-то другом размышляла. Интересное дитя.

– Настолько ли интересное, что мы туда пойдём?

– Куда? В Симабару? – уточнил Странник, и Кёко кивнула. – Нет.

– Но…

– Забыла, что мы вчера устроили? Нам лучше поскорее покинуть город, пока какой-нибудь досин[19] не опросил очевидцев и, услыхав про двух гуляющих в Новый год оммёдзи, не связал одно с другим.

– Но пожар же потушили!

– Ага. – Странник хмыкнул. – После того как он всего-то весь квартал спалил, превратив дюжину мастерских и чайных домов в труху. Тот, где лавка ноканси, я-то защитил, так огонь пошёл на север…

– А как же зеркальных дел мастер при храмовом комплексе Фусими Инари? А торговец сладостями у Сада камней? Они оба поручили нам свои заказы!