Великий Кузнец - 2 - Анри Олл

напряжённую энергию, что двигала им минуту назад. Теперь это была просто груда плоти и костей. Вспомнив про награду старосты (медяк за ухо) я использовал свой меч. Аккуратно, стараясь не смотреть в остекленевшие глаза, я отсек оба кожистых, заострённых уха. Меч казалось уже не был таким уж и острым. Уши же были слегка тёплыми и влажными. Я стряхнул с них снег и кровь, сунул в отдельный карман сумки.

Сразу после развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь на бордовое пятно, растущее на белом снегу. На сегодня приключений было достаточно. Пора домой.

Глава 6

Примула

Я не стал скрывать произошедшее, когда вернулся домой. Во-первых, дырку в свитере и засохшую темную кровь на зипуне скрыть было бы сложно. Во-вторых, ложь в таком деле казалась чем-то грязным и ненужным. Я просто выложил историю за ужином, спокойно, без прикрас, как отчёт: вышел за рудой, встретил гоблина, он напал, пришлось убить.

Реакция родителей была неожиданной: я готовился к упрёкам, к запретам, к панической реакции матери. Вместо этого Анастасия Громова на миг замерла, её лицо побледнело, но не от гнева, а от внезапного страха за сына. Она не стала кричать, мама встала из-за стола, обошла его, крепко обняла меня, прижав к своему переднику, пахнущему хлебом и сушёной мятой. Обняла так, будто боялась, что я вот-вот испарюсь.

— Боги, Яр… — только и прошептала она, и в её голосе дрожали не упрёки, а облегчение.

Степан вздохнул, отложил ложку, внимательно посмотрел на меня своим спокойным, оценивающим взглядом плотника, который видит не только поверхность, но и внутренние трещины, и медленно кивнул.

— Гоблины… Да, в эту пору голодные, к деревням подбираются. Молодец, что справился. Но впредь, сынок, — он хлопнул меня ладонью по плечу, тяжело, по-мужски, — один так далеко не ходи. Я понимаю, ты у нас уже взрослый и у тебя есть цель, однако: хоть с кем-нибудь, хоть с ребятами постарше, у нас же есть охотник в деревне. И предупреди нас, куда идешь, лес — он и есть лес: осторожней надо быть.

Перед Аней я извинился отдельно, показав зияющую дырку на груди свитера.

— Прости. Твоя работа… а я её… — Я сглотнул. — Она мне жизнь спасла.

Аня не сказала ни слова, она просто внимательно осмотрела повреждение, её лицо стало сосредоточенным, взрослым. Кивнула и забрала у меня свитер. Позже я видел, как она тщательно отстирывала его в тазу с золой и мыльным корнем, выбивала, сушила у печи. А потом села с иголкой и прочной льняной нитью. Она зашивала дырку не просто заплаткой, а аккуратным, почти невидимым швом «ёлочкой», подобрав нить максимально близкого оттенка. Когда вернула, от места удара осталось лишь едва заметное, чуть более плотное пятнышко на узоре.

— На, — сказала она, протягивая. — В следующий раз… бери меня с собой.

Я взял свитер, тепло от печи ещё сохранялось в шерсти.

— Вряд ли, — ответил я честно. — Не хочу тебя в такую… грязь тащить.

Она фыркнула, но в её глазах промелькнуло понимание, а не обида. Позже, наедине, я проверил свитер волшебной лупой. Светящиеся буквы «+1 к физической защите» ещё сияли, но их контуры стали чуть размытыми, «мыльными», словно краска слегка растеклась от удара. Эффект, видимо, никуда не делся, хотя бы частично, но ресурс метки был не бесконечен.

Затем я взял аномальный деревянный меч, снова посмотрел в лупу и обомлел. Там, где раньше сияли чёткие, пусть и обрывочные, буквы «острый…», теперь было лишь бледное, расплывчатое пятно света, как отдалённая звезда в тумане. Бой, один-единственный, но смертельный удар, полностью стёр магическую надпись, хотя было еще и парирование, и последующий сбор трофея. Дерево же по-прежнему было идеально гладким, без сколов, но это была уже почти просто палка. Её время закончилось, пора было делать что-то новое, настоящее.

Чуть позже я зашёл к старейшине Ефиму. Достал из кармана два кожистых, уже подсохших уха и положил на стол перед ним. Старик оторвался от разбора каких-то бумаг, поднял на меня удивлённые, мутные глаза. Взял одно ухо, повертел в своих корявых, дрожащих пальцах.

— Гоблин… один? — хрипло спросил он.

— Один.

— И справился? Без помощи?

— Справился.

Ефим долго смотрел на меня, будто заново оценивая. Потом медленно кивнул, отсыпал из кожаного мешочка два тусклых медных кружочка.

— На, держи. Молодец. Только… смотри там, осторожней, парень. Не геройствуй.

Я кивнул и забрал монеты. Геройства в том бое не было ни грамма: была лишь холодная необходимость.

Моя мастерская в баньке встретила меня знакомым запахом холодной глины, древесного угля и металлической пыли. Первым делом я взял свой отслуживший деревянный меч: ещё раз сжал рукоять, ощутив её знакомый вес. Затем, без сожаления, со всей силы ударил им о каменный фундамент печи. Дерево треснуло с сухим хрустом, разломившись на несколько частей. Я собрал обломки и швырнул их в топку, в самое нутро горна. Пусть горят, дают жар для нового творения: даже немного символично.

Пока печь разгоралась, я занялся рудой. Переодевшись в рабочую одежду и повязав мокрую повязку на рот, достал из сумки куски халькопирита с малахитовыми прожилками, тёмно-серый касситерит. Завернул их в плотный холст, положил на массивную каменную плиту-наковаленку (тот самый пень), что служила мне подобием стола-наковальни.

Взял свой тяжелый молоток-кирочку, приспособление скорее для дробления, чем для тонкой работы. Поднял, опустил: раздался сухой, звонкий удар, и камень раскололся. Ещё удар, ещё. Я работал методично, в такт нарастающему гулу пламени в печи. Обломки становились всё мельче, превращаясь в грубую крошку. Немного пыли все равно просачивалось. Пахнущая железом и камнем, она висела в воздухе, оседая на перчатках и рабочей одежде. Эх, каждый раз после этих процедур приходится все стирать и сушить. Хоть я и завязал тряпицу на лицо, но мелкая взвесь всё равно слегка щекотала в носу под конец. Это был труд тяжёлый, монотонный, почти медитативный и не полезным для здоровья. Однако каждый удар молота — это стирание прошлого, подготовка будущего. А на здоровье, если надо будет, сделаю себе потом перстень или два — нет проблем.

Когда получилась приличная горка минерального порошка, я аккуратно собрал его совком в два глиняных тигля — грубые, толстостенные горшки, которые сам же и слепил, обжёг. В один — медную руду, в другой — оловянную. Добавил сверху щепотку древесного угля в качестве флюса. Затем длинными, обожжёнными клещами