АдвокатЪ - 3 - Саша Фишер

— Николай Степанович, давайте я сейчас быстро обскажу все, как есть, — сказал я. — А также какой у нас с вами есть простой путь и сложный путь.

Я вкратце изложил ему самое главное. Что местное отделение страхового общества было закрыто, и до восьмого апреля там никого не появится. И что самый простой для Николая Степановича сейчас путь — это написать явку с повинной, признав документ о своей экспертизе недействительным.

Лебедев поморщился и засунул руки еще глубже в карманы. Ход этот явно ему не нравился. Причина была понятна. Единожды он уже на суде подобным образом поступил. Но единичный случай — это вроде как ерунда. Если повторить ход, то явление станет системным. И репутации доктора будет нанесен непоправимый урон.

— Если это простой путь, то какой тогда сложный? — с печальной иронией в голосе проговорил он, не глядя на меня.

— Расследовать это дело, — ответил я. — Выяснить все обстоятельства. Найти этого родственника, который на опознании был. Выяснить подробности о семье утопшего. Понять, почему получателем выплаты стал этот Мазурин. Раскрыть аферу целиком, а не только ту часть, в которой вас принудили поучаствовать.

— Сегодня первое число апреля, — проговорил доктор, щурясь на закатное солнце. — Раз вы говорите, что страховщики вернутся восьмого, значит на это расследование у нас всего неделя.

— Именно так, — кивнул я. — Дороги весной — штука непредсказуемая, так что может и больше, но я бы рассчитывал на неделю.

— Но для чего нам это расследование? — губы доктора сложились в горькую усмешку. — Разве от того, что вы узнаете всю подноготную этого дела, мое участие уменьшится?

— Николай Степанович, давайте я вам на примере объясню, — сказал я. — Вот пришел к вам больной и показывает ранку на руке. Мол, болит, щиплет, сделайте что-нибудь. Вы ему эту ранку просто мазью намажете и отправите восвояси?

— Ну, батенька, сравнили, — хмыкнул Лебедев. — Я врач, а не сыскной агент. У меня, знаете ли, задача помочь, а не дознаваться.

— И все-таки? — прищурился я. — Умоляю, опишите ваши действия. Предположим, пришел мужик с пристани.

— Извольте, — Лебедев вздохнул и продолжил уже с профессиональной обстоятельностью, но все в той же своей монотонной манере. — Первым делом — анамнез, как мы говорим. Я его усажу и спрошу: «Где ты, голубчик, так руку-то располосовал?» Ежели он начнет плести, что укусила лягушка или домовой соломинкой ткнул, — я уж насторожусь. Потому как если он, скажем, лошадь скребницей чистил или с возней на бойне дело имел, — это одно. Это, не дай бог, сап или сибирская язва. А если это просто царапина от гвоздя на барже — другое, тут столбняк надобно из головы не упускать.

— То есть вы не просто на ранку смотрите? — уточнил я. — Вы всю его жизнь вокруг этой ранки выспрашиваете?

— А как же иначе? — пожал плечами Лебедев. — Я ж вам говорю — анамнез. Потом я начну эту ранку щупать. Я подниму ему рукав до локтя, а то и до плеча. Я должен понять, нет ли красных шнуров к лимфатическим узлам? Не пошла ли рожа? Если эти воспаленные тяжи пошли вверх — пиши пропало, будем резать и чистить, оставляя открытую рану, а не мазью залеплять.

Лебедев даже остановился, чтобы продолжить свой рассказ.

— Вот недавно тоже был случай, — в его монотонной речи даже нотки возмущения прорезались. — Приходит такой, а у него на руке — язвочка, маленькая, безболезненная. Он ее и за ранку не считает. А я вижу — это твердый шанкр, сифилис. И мазать его болтушкой — преступление. Его лечить надобно препаратами ртути, иначе он пойдет внутрь, сожрет нос и небо, и умрет он в горячке.

— Вот видите, Николай Степанович, — покачал головой я. — Вы должны заглянуть. Вы не можете просто так отпустить больного, даже если он упирается и говорит: «Барин, некогда мне, у меня барка не гружена».

— К чему вы ведете, Аркадий Ильич? — нахмурился Лебедев. — У меня не ранка. У меня должностное преступление и соучастие в мошенничестве…

— Именно! Ваша история сейчас — это та самая язвочка, — ответил я, глядя доктору прямо в лицо. — Вам страшно ее тревожить? Боитесь, что станет больнее? Но если мы сейчас просто смажем её «мазью» — отступными, протекцией губернатора или слезной жалобой, — гниение пойдет внутрь. Мы должны взять хороший свет и проследить все связи. Кто опознал тело? Почему выплаты получают Мазурин и Никифорова? Где остальные родственники этого Карманова? Это нити к лимфатическим узлам, если хотите. Если мы не найдем их, господин доктор, то эта криминальная… как вы сказали? Рожа? Так вот, она сожрет не только вас.

— Вы… вы, Аркадий Ильич, анатомируете мою душу сейчас без наркоза, — негромко кашлянув, произнес доктор.

— Это не душа, Николай Степанович, — серьезно ответил я. — Это просто диагноз. Душа у вас есть, и честь есть. А диагноз… давайте поставим его вместе и назначим верный курс лечения. Расскажите мне всё с самого начала. Без утайки.

С минуту Лебедев молчал, глядя на закатное солнце. Потом заговорил. Тихо, глухо и без выражения.

— Пятнадцатого марта Сычев явился ко мне уже после заката, — рассказывал он. — «Батенька, сказал он, выручайте, на вас вся надежа!» Дельце, мол, простое, выловили в полынье тело, черкните заключение по-быстрому, а то земского доктора мы до покоса ждать будем'. И конвертик мне в карман сунул. Я согласился. Не из-за конверта этого, а просто день был непростой… Неважно. Вы просили без утайки, значит так и буду продолжать…

— Нет, Николай Степанович. Как раз это важно, — сказал я. — Что было в конверте и почему вы согласились?

— Двадцать пять рублей. Причину я пока предпочел бы оставить при себе.

Лебедев говорил, подробно описав холодный дощатый сарай при речной полицейской будке. Единственный фонарь — «летучую мышь», на широкой скамье — накрытое рогожкой тело. Двое понятых, первые попавшиеся трезвые обыватели. Городовой, письмоводитель с чернильницей и бумагами…

— Всем распоряжался становой пристав Порфирий Саввич Мятлев, — продолжал Лебедев. — Пожилой такой, грузный, с сиплым голосом, в шинели с поднятым воротником. Кивнул городовому, веди, мол. И в сарай зашел этот Карманов. Вертлявый такой, прическа напомаженная, а нос от холода красный. Тоже Карманов. Жюль, если мне память не изменяет. Пристав потребовал паспорт, вертлявый подал вид на жительство с пропиской. Пристав сличил приметы, велел письмоводителю занести все в протокол. Затем говорит: «Господин Карманов, подойдите ближе и смотрите внимательно. Извольте объявить, кто сей человек и откуда вам известен. А тот отчеканил, как по писанному. Викентий, мол, Силыч Карманов, шрам над правой