Начало пути - Игорь Алмазов

На всякий случай. Опасаться пока что стоит всех. И дворян, и мещан, и простых матросов.

* * *

Ночью я выждал, пока корабль устоится в ночной вахте, и поднял Прошку.

Спал он у аптечного шкафа и подскочил раньше, чем я договорил его имя.

— Андрей Ильич, вы чего?..

— Тихо. Слушай меня, Прошка, и слушай внимательно, — я присел рядом, чтобы говорить в самое ухо. — Фёдорову под здешней мазью рану разъест. Загниёт нога, и её отпилят. Хочешь, чтоб Фёдоров к Рождеству на обеих ногах плясал?

Прошка сглотнул и торопливо закивал.

— Тогда делаем так. За сундук отвечаешь ты, стало быть, ты и берёшь нужное. Хлебное вино и корпии чистой воды. Той, что ввечеру кипела, кашевар нацедит, скажешь, полы в лазарете мыть надо.

— Дык… — Прошка захлопал глазами. — Это ж вы Фёдорова лечить сами удумали? Иван Иванович узнает, он ж меня…

— Не узнают, ежели сам не скажешь, — я взял его за плечо. — Гляди сюда. Руками к Фёдорову прикасаться буду не я. Ты будешь. Я рядом постою да подскажу. С тебя какой спрос? Служитель прибрал у больного, повязку поправил. А я тебя за это выучу так, что любой лекарь от зависти удавится. Ну?

Вербовка выходила честная, почти как у Евграфа Саввича, только наоборот. Этот Евграф Саввич покупал моего предшественника страхом, а я предлагал ремесло. К слову, на что подписался бывший Вершинин, я так до сих пор и не узнал.

Но скоро это выясню. Уж больно мутным типом казался мне этот Евграф. Вряд ли он предложил предшественнику сто двадцать рублей за какое-то доброе дело.

Прошка сопел, и страх у него на лице боролся с чем-то ещё, похожим на гордость.

— Выучите? — спросил он наконец шёпотом.

— Выучу. Начнём прямо сейчас. Перво-наперво, руки надо вымыть.

— Дык чистые у меня! — он обиделся и растопырил пятерню.

Я поднёс свечу поближе. Под ногтями у него была чёрная грязь.

— Чистые, говоришь. Вот с этого у нас с тобой наука и начнётся. Мой до локтя, три с золой, опосля ополосни кипячёной водой. И так всякий раз перед больным, хоть трижды за ночь придётся так делать.

— Да на что?..

— А на то, что на руках живёт зараза, которую глазом не увидеть. С рук она в рану может попасть, а из раны антонов огонь. Понял? Вижу, что не понял. Делай пока, потом поймёшь.

Прошка покряхтел, но послушно пошёл тереть руки золой. Я только что прочитал первый в этом веке урок гигиены.

Дальше мы работали вдвоём при одной свече. Я командовал вполголоса, Прошка делал. Старую повязку с мазью он снял. Мазь я велел смыть кипячёной водой. Сам осмотрел рану, и она мне понравилась. Края ровные, отёк умеренный, плохого запаха нет. Пульс на стопе бился ровно, пальцы были тёплые.

Прошка напоил больного с ложки, тёплой водой с каплей рома. Я проверил ладонью жар на лбу и на груди. Лихорадки не было, отлично.

— Теперь корпию в спирт… не жалей, казённое… и на рану. Легче, легче. Вот так. Учись, Прошка, пальцы у тебя верные.

Работал он и правда хорошо. Я подсказывал действия и ловил себя на давно забытом чувстве. В прошлой жизни я вот так же стоял за спинами ординаторов, учил их оперировать. Только тогда мои собственные руки уже никуда не годились. Нынешние руки же хоть сейчас могли провести операцию.

За занавеской я задержался и послушал грудь Фёдорова ухом. Стетоскопа тут ещё нет, а если где и есть, то не на этом шлюпе. Дыхание чистое, хрипов нет.

Фёдоров очнулся в середине перевязки и поглядел на нас мутным взглядом.

— Вашбродь… — громко прошептал он. — Ногу-то… оставят?

Ему стоило бы говорить потише. Потому я шикнул, а потом добавил:

— Не отдадим мы твою ногу. Ежели лежать будешь смирно и пить всё, что Прохор подаст. Спи, братец.

Он послушно закрыл глаза. Доверие больного, самое старое лекарство из всех, что я знаю, работало и в этом веке исправно.

И тут за переборкой скрипнула палуба.

Мы с Прошкой замерли разом, он со склянкой на весу, я с поднятой рукой. Шаги, неспешные и тяжёлые, раздавались в коридоре. Под дверью дрогнула полоска фонарного света. Я успел прикинуть, что говорить, если войдёт лекарь, и понял, что говорить нечего. Эту сцену не объяснить уже никакой переноской.

Шаги помедлили у самой двери. Постояли.

И двинулись дальше. Вахтенный просто обходил корабль.

Прошка громко выдохнул.

— Готово, — шепнул я. — Пойдём спать.

* * *

Разбудил меня громкий стук в дверь, когда за бортом только серело.

— Вершинин! — рявкнули снаружи. — К капитану! Живо!

Я сел на койке, мгновенно проснувшись. Вот и бумага дошла. Вместе со вчерашним дополнением про Фёдорова.

Странное дело, страха у меня не было. Была только злость. Меня будут судить по бумаге человека, который вчера прописал раненому кровопускание. Что ж. Поглядим, чем судит Головнин, бумагой или делом. По книгам его выходило, что делом. Но вот как будет обстоять дело вживую — другой вопрос.

Я одевался, одновременно думая про Фёдорова. Кровопускание ему назначено на утро. Утро вот оно, уже наступило. Ежели меня продержат у капитана час, Иван Иванович успеет отворить парню кровь, и вся моя ночная работа пойдёт насмарку.

У трапа меня ждал вахтенный гардемарин, совсем ещё мальчишка, и глядел на меня с жадным любопытством.

Мы вышли на палубу. Команда уже всё знала, новости на корабле разлетались быстро. Кто-то смотрел с ухмылкой, кто-то с сочувствием, а щербатый матрос у борта перекрестил меня вслед.

Мы прошли мимо шканцев, и я посмотрел на выдраенную до белизны палубу. Невольно провёл аналогию с операционной. Если в операционной такой же порядок, значит, заведующий своё дело знает. С кораблём так же: отвечал за это один человек — капитан.

И капитан тут — человек великий.

Сам Головнин.

У кормовой надстройки гардемарин остановился и понизил голос.

— Вы уж там покороче отвечайте, господин подлекарь. Василий Михайлович с утра гневаться изволил.

Я посмотрел на дверь.

Сейчас я встречусь со значимой исторической личностью. И этому человеку решать, быть ли мне на этом корабле.

Что ж, вперёд!

Глава 3

Гардемарин постучался в дверь, дождался глухого «Войдите» и посторонился, пропуская меня вперёд.

Я перешагнул комингс, высокий порог, поклонился и доложился, собрав слова из того, что успел наслушаться на палубе.

— Честь имею явиться, ваше высокоблагородие!

Капитан сидел за столом у кормовых окон. На столе было полно бумаг. Поверх