Второй шанс для Лекаря. Том 5 - Алексей Аржанов

Мой куб. Стоял в описи под нумером седьмым, и против него было выведено рукой оценщика. «Куб медный перегонный, вёдер на сорок, с погибом горловины».

С погибом. Мятая горловина, которую я узнал через щель в заборе.

— Только вот что вы поймите, Михайло Алексеевич, — продолжал стряпчий, и голос у него сделался тише. — Вы одного человека из этого дела вынули. Крепко вынули, спору нет. И вещь одну вынимаете. А дело осталось.

— Знаю.

Я знал. Красовский, лекарь, растерявший практику и съехавший в дом поплоше, был жив и лечил бедных ртутью на Гороховой. Функ торговал в своей аптеке. И тот, кто стоял над ними с деньгами, тот, чьих денег хватило и на медь, и на двор, и на слухи, никуда не делся, я даже имени его не знал.

Они потеряли Ренара, потому что он был единственный из них, чьё имя чего-то стоило. И потеряли куб, потому что тот висел на этом имени. Вот и всё, что они потеряли, если считать по-моему. Голову и медь, я бы так сказал. А тело осталось, и у него остались деньги.

Значит, будет у меня продолжение. Не завтра и, может статься, уже с другими людьми. Но будет.

— Знаю, Порфирий Саввич, — повторил я. — Одно дело за раз. Нынче куб.

* * *

На торги я поехал третьего апреля, и не один.

Лемке выписался накануне, худой, тихий и очень довольный тем, что первую склянку нашей соли подписал своей рукой, как было уговорено. Ехать он вызвался сам, и отговаривать его я не стал, потому что понимал, каково ему было бы остаться дома в такой день.

Мы сидели в санях рядом, он с сердцем, я с боком, и оба глядели на весенний город, где снег уже осел и почернел, и с крыш капало.

— Знаете, герр Салтыков, что я думаю? — проговорил Лемке. — Я думаю, что мы с вами два инвалида едем покупать медь, а дело наше нынче ведут лудильщик и два мальчишки. И ведут, заметьте, недурно.

— Недурно, — согласился я. — Мироныч вчера первую партию сдал в три аптеки. Без нас.

— Без нас. — Лемке покачал головой. — Стало быть, мы своё дело поставили, коли оно без нас идёт. Это и есть настоящая мера, герр Салтыков. Не то, что ты можешь сделать сам. А то, что идёт, когда тебя нет.

Мы посмеялись, и смех этот вышел хороший, тихий, какой бывает у людей, которым есть что вспомнить.

В управе было тесно и шумно. Даже чересчур. Торги шли в большой зале, народу набилось много, всё больше купцы и приказчики, пришедшие за корытами и печами. Куб стоял под нумером седьмым, и до него было ещё далеко.

Порфирий Саввич встретил нас у дверей и подал лист.

— Заявившиеся на торг, Михайло Алексеевич. Извольте поглядеть, с кем будем биться.

Я взял лист и пробежал глазами.

Купцы. Двое медников. Приказчик от Ознобишиной, это она мне сама сказала, что пришлёт человека на всякий случай. Кто-то незнакомый, за корыта.

И на одном имени я остановился и перечёл его.

Не Функ. Не Красовский. Не человек с Гороховой.

Имя, которого я на этом листе не ждал никак, и которое врагу моему не принадлежало.

Но при этом человек этот был мне очень хорошо знаком. И я искренне не понимал, зачем этому человеку мог понадобиться наш куб!

Глава 3

Гагина.

Я перечёл ещё раз, и буквы не переменились. Заявившаяся на торг под нумером девятым, через поверенного, вдова коллежского советника Елена Кирилловна Гагина.

— Что там? — Лемке заглянул мне через плечо. — Кто?

— Гагина.

— Гагина? — Он снял очки. — Та самая? С попечительством?

— Та самая.

Мы поглядели друг на друга, и на лице у немца было ровно то же, что и у меня внутри. Полное непонимание.

Гагина мне не враг. Гагина отбила у Красовского его салонную войну, когда тот собирал против меня подписи, и первой сказала ему при всех, что такое в её доме недопустимо. Гагина учредила у себя попечительство и стала для моей больницы тем, чем для завода бывает вода. Через её гостиную ко мне пришли две тысячи триста рублей на оспу. Она мне помогала, я ей помогал, мы с ней воевали на одной стороне.

Зачем вдове коллежского советника перегонный куб на сорок вёдер?

Ответа у меня не было, и это раздражало сильнее, чем если бы в листе стоял Функ.

— Порфирий Саввич, — спросил я. — Вы знали?

— Не знал, — стряпчий развёл руками. — Заявку подали нынче утром, через человека. Деньги внесены наличными, всё по форме. Что-нибудь ещё, Михайло Алексеевич?

— Нет. Торгуем.

Торги шли своим чередом, и до седьмого нумера мы досидели, как досиживают до конца долгой обедни.

Зала гудела. Оценщик за столом, красный, охрипший, выкликал вещи и цены, приказчики торговались за корыта, двое медников грызлись за медный лом, и всякий раз, как молоток бил по столу, кто-то в толпе крестился, кто-то плевал.

Я сидел у стены с Лемке и с Порфирием Саввичем, а торговал за меня приказчик Ознобишиной, которого купчиха прислала мне на этот случай. Так велел стряпчий, и был прав. Лекарь Салтыков, торгующий за краденый у него же куб, это разговор для гостиных, а приказчик с Апраксина это просто приказчик.

Предел свой я посчитал ещё дома. Столько-то есть, столько-то можно занять у барона, дальше нечем. Медь нынче дорога, война, и это знали все в зале.

— Нумер седьмой! — выкликнул оценщик. — Куб медный, перегонный, вёдер на сорок, с погибом горловины. Оценён в четыреста рублей. Кто даст четыреста?

— Четыреста! — Медник, рыжий, в кожаном фартуке поверх кафтана.

— Четыреста двадцать, — второй медник, чернявый, поменьше.

— Четыреста пятьдесят, — спокойно сказал приказчик Ознобишиной, и я поглядел на него с одобрением. Купчиха умела выбирать людей.

— Пятьсот!

— Пятьсот десять.

— Да что ж он, золотой у вас, что ли? — рыжий обернулся к зале. — Мятый весь, горло сбито…

— А ты не бери, коли мятый, — ответили ему из толпы, и зала засмеялась.

Оба медника торговались всерьёз, куб им был