В аду нам не рады - Сергей Владимирович Жарковский

культуре? Да с удовольствием, я же не сумасшедший анекдоты про ловцов пришельцев из ЦеКа по Москве разносить, — произнёс Стругацкий. — Но что мне Юре-то конкретно сказать по времени? Когда вы меня отпустите? — Стругацкий вспомнил. — Ему на дежурство к двум часам дня вернуться надо, а он меня привёз.

— Скажите, что пока неясно. В любом случае я вас лично доставлю домой на автомашине.

— А который сейчас час? — спросил Стругацкий, вертя головой. — У вас как-то часов тут не висит... Странно.

— Сейчас шесть минут первого, — ответил капитан как будто наизусть. — Сейчас с ним поговорят, подзовите его, — сказал он в трубку и протянул её через стол Стругацкому. У трубки был заграничной длины витой шнур, оказывается, не натянулся, а свободно лёг на книги, и ещё вольготно сидеть, разговаривая, хватило.

— Юра! Алё! — сказал Стругацкий.

— Аркадий Натаныч, что там у вас, где вы? Я…

— Ты погоди, ты меня послушай... Тут у меня, значит, про Брайтон беседа, а ты меня не жди, а прямо езжай на своё дежурство. Меня обещают доставить на машине. Да и вообще, день на дворе, деньги есть, доеду, если что. Тут нормально всё, никто меня не пытает. Деловой разговор.

— Я дождусь.

— Ну, сам смотри. Просто я не знаю, сколько ещё. Ты ехал бы спокойно. Я из дому позвоню тебе.

— Как самочувствие?

Стругацкий, как привык при этом вопросе Юры, послушно прислушался к себе и вдруг запнулся. Он чувствовал себя прекрасно. Нет, на самом деле прекрасно. Прекрасно и странно. Он потрогал колено. Или просто странно... Или странно, потому что прекрасно?

— Отлично моё самочувствие, — упавшим голосом сказал он, думая одновременно, что надо было сейчас соврать.

— Сэнсей!

— Да нет, я правда... Серьёзно, отлично чувствую. Ей-богу. (Он вспомнил, где он находится и что тут творится, и заторопился.) Всё, Юра, давай, отбой, неудобно. Ах да, адидас, адидас!

— Я дождусь!

— Ты лучше езжай. Всё, отбой.

Стругацкий отдал трубку и замолчал, сложив губы трубочкой. Потом встал и прошёлся до двери, вернулся, сел снова. Потрогал колено.

— Странно, — сказал он.

— Нет, — ответил капитан, зачем-то приложив трубку к уху и слушая гудки.

— Что значит — «нет»? — спросил Стругацкий.

— Не странно, Аркадий Натанович. — Капитан спрятал трубку обратно в книжки. — И это всё не шутка, не провокация. Но что-то объяснять... я и правда не могу. Продолжим?

Стругацкий долго молчал, думая чёрте-что. Потом попросил:

— Водички простой можно? Что-то в глотке сухо.

По левую руку от капитана, там, где у нормальных чекистов стоит крашенный сейф с делами, наганом и тухлой водкой, стоял невысокий холодильник. Сверху на холодильнике (заметил Стругацкий, сосредоточившись) красовался некий агрегат с прозрачной колбой посередине. Кофейник? Капитан копался в холодильнике. Стругацкий взял «Стажёров», повертел книжку в руке, положил обратно. Нечитаная.

— У меня тут вторые экземпляры, нечитаные, я даже пачки не вскрываю, — сказал капитан, обходя стол с запотевшей бутылкой боржоми. — Запас карман не тянет. Давайте переместимся сюда, за столик, Аркадий Натанович.

— Темновато тут у вас, — сказал Стругацкий, следуя приглашению. Ноги шли, как будто в сапогах-скороходах. Трость он оставил прислонённой к креслу. Капитан убирал со столика книги, обращаясь с ними привычно-умело, как опытная повитуха с младенцами. С нижней полки столика достал бокалы, чистые, недавно сполоснутые.

— Я редко здесь бываю, — сказал он. — Книжки накрываю газетами, а лампочки поменять уже руки не доходят. Да и убираться самому приходится. Сюды почти никому нельзя. Вы — пятый посетитель этой комнаты.

— За сегодня пятый? — спросил Стругацкий юмористически.

— Вообще пятый. А без допуска — вы уникальный посетитель. Видимо, первый и последний.

Стругацкий крякнул. Они уселись. Стул был надёжный. Капитан очень ловко пальцами содрал крышку с бутылки и разлил боржом. Выпили.

— У меня странное ощущение, что вы меня не разыгрываете и не дурите, так, — сказал Стругацкий, вытирая усы. — Но дураком чувствую себя.

— В мыслях нет разыгрывать и дурить, Аркадий Натанович. Зачем, главное? Да и дорого выходит, вы же правы. Но нет никакой постановки, Аркадий Натанович... Дураком чувствую себя я, на самом деле. Просто мне позарез, настолько позарез... — Он задумался. — Кстати, возможно, будет верно отдельно сказать, что работа по нужной мне теме, если вы согласитесь, ни в коем случае не бесплатна. Договор, аванс, всё официально.

— И сколько же вы готовы заплатить? — спросил Стругацкий, сразу напрягшись.

— Заплатить мы можем сколько скажете, — сказал капитан задумчиво. — Сумма по десять тысяч рублей каждому, как начальная, подойдёт?

Стругацкий со стуком поставил стакан на столик.

— Неверно, значит, было озвучить, — сказал капитан, задумчиво кивая.

— На лету хватаете, неверно. На колу мочало получилось, так. Ещё и денежные афёры. Отпустите вы меня с глаз долой, капитан. На покаяние.

— Такая служба, приходится рисковать.

— Тяжёлая служба, — сказал Стругацкий с риторически-вопросительной интонацией. Ему не очень сейчас хотелось с глаз долой. Ему было любопытно, как в старые времена, чёрт бы их подрал. А-яй-яй, подумал он. Ведь и кони дохнут — от любопытства-то.

— Не тяжёлая, нет. Но очень страшная, Аркадий Натанович. Скажите, как вам пришли в голову живые мертвецы, там, в «Пикнике»?

— Всё это, товарищ капитан Кирилл, сейчас неважно, — сказал Стругацкий после паузы. — Вы видите, что я вижу, что вы видите, что намёки ваши и недоговорки производят на меня впечатление. И действительно производят, так. И чувствую я себя, как будто кислорода хватанул... — И он замолчал, трогая колено.

— Аркадий Натанович, вот что я решил, — сказал капитан, не дождавшись продолжения. — Я вам покажу одну штуку. Откуда штука, что за штука и зачем она, я объяснять не имею права, да и не смог бы, откровенно говоря...

Стругацкий взирал на него, невидно за бликами в очках.

— Эту штуку не видел даже Горбачёв, мой непосредственный начальник. Всё, что я знаю о вас из ваших книг и из вашего дела, свидетельствует, что вы не трепло и не звонарь. Пожалуйста, не рассказывайте о ней никому, кроме Бориса Натановича. Кстати, нас не подслушивают, не снимают и не записывают...

Тут он вдруг осёкся и поморщился. Как будто, не хотя̀, а соврал. Стругацкий ждал, но теперь с той стороны продолжения не