Фантастика 2026-93 - Иван Басловяк

— Полковник, оставьте здесь десяток ваших самых надежных гвардейцев. Пусть присмотрят за порядком. А то как бы не появились горячие головы, решившие, что можно поживиться на чужом горе. И чтобы к баронессам Ткеладзе и их имуществу не было ни малейшего интереса. Понятно?

— Так точно, Ваше Величество! Будет исполнено!

Я повернулся к Нане и Софии. Они стояли, прижавшись друг к другу, все еще шокированные и стремительной расправой над Амерули, и унизительным падением местных властей. В глазах Софии читалась тревога, но уже не страх, а скорее осознание масштаба цунами, что я обрушил на их тихую жизнь.

— Нана, София, не прощаюсь, — сказал я мягче. — Жду вас у себя, как и договаривались, через неделю. А пока… Займитесь восстановлением поместья и виноградников. Деньги на ваш счет уже переведены. Распоряжайтесь ими, как сочтете нужным.

Я не стал ждать их ответов или благодарностей. Кивнул им на прощание, затем обернулся к Зубову и пленным.

Дело здесь было сделано. Но в душе у меня зашевелилось тревожное, знакомое чувство — чутье хищника, учуявшего более крупную добычу. Османский паша здесь, в Грузии… Это был не случайный гость. Это была ниточка. И тянуть за нее нужно было немедленно, пока паутина не успела сжаться.

— Не хотелось лететь ночью, — пробормотал я больше для себя, глядя на залитое лунным светом небо. — Но что-то мне подсказывает, что надо спешить.

Я бросил последний, прощальный взгляд на Софию, поймал ее ответный, полный смешанных чувств, и развернулся. Вега, словно тень, тут же пристроилась за мной, ее молчаливое присутствие было единственным, что меня успокаивало в этом водовороте.

Мы пошли по дорожке, мимо выстроившихся в шеренги гвардейцев, мимо опечатанного грузовика с пленными, к ждущим на плато самолетам, чьи двигатели уже начинали выть, готовясь к новому броску.

Впереди был Новгород, Разумовский, допросы и новые битвы. Но сейчас, с каждым шагом, уводящим меня от этого дома, от этой девушки, я чувствовал, как на плечи вновь ложится знакомая, давящая тяжесть власти. Отпуск закончился. Император возвращался к своим обязанностям.

Глухой, утробный гул турбин был единственным звуком, что нарушал безмолвие салона. За иллюминатором простиралась бездна ночи, черная и бархатистая, усеянная холодными, безразличными бриллиантами звезд. Я откинулся в глубоком кресле, чувствуя, как остаточное напряжение последних суток медленно, по капле, покидает мое тело. На губах играла легкая, почти неуловимая улыбка. Перед глазами стоял образ — София в солнечном свете, ее губы, ее слезы, ее смех. Хрупкий островок чего-то настоящего в море вечной лжи и крови.

Рядом, прижавшись ко мне всем телом, как котенок к источнику тепла, дремала Вега. Ее волосы рассыпались по моему плечу, а тонкие, сильные пальцы вцепились в складку моего кафтана с той же собственнической нежностью, что и всегда. Она не задавала вопросов. Не спрашивала ни о Софии, ни о том, что все это значит. Она все видела сама. И, как всегда, приняла без колебаний. Ее молчаливая преданность была одновременно и утешением, и укором.

Я повернул голову, коснувшись губами ее виска.

— Осуждаешь? — тихо спросил я.

Она не открыла глаз, лишь прижалась еще сильнее.

— Нет, — ее голос был похож на шелест сухих листьев. — Если тебе с ней будет хорошо. Главное, чтобы про меня не забывал.

В этих словах не было ни капли упрека или ревности. Лишь простая, железная констатация факта ее существования. Она была моим якорем, моей тенью, моей самой верной и самой несвободной частью.

— Никогда, — выдохнул я, чувствуя, как что-то сжимается в груди. Я повернул ее лицо к себе и нежно поцеловал в губы, ощущая их знакомый, чуть горьковатый привкус. — Ты — моя. И только моя.

Она ответила на поцелуй с той же безоговорочной страстью, что и всегда, но в ее объятиях была и доля отчаянной, почти животной надежды: «Не отпускай, не заменяй, не бросай…»

В этот момент на столике рядом вибрировал мой телефон. Экран засветился, показывая имя — «Арина». Легкая улыбка мгновенно испарилась с моих губ. Вега, почувствовав изменение в моей позе, отстранилась и уселась напротив, ее глаза, теперь широко открытые, стали внимательными и холодными.

Я взял трубку:

— Говори.

Голос Арины на другом конце был, как всегда, собранным и четким, но в нем чувствовалась стальная струна напряжения.

— Мстислав. По пути в Новгород залети в Москву. Там проблемы. У отца начинается настоящий бунт. На фоне сноса старых храмов в центре города вспыхнули волнения. Жрецы и их паства вышли на улицы. Отец… — она сделала крошечную паузу, — не справляется. Он пытается заигрывать, договариваться. Ситуация выходит из-под контроля. Город может погрузиться в хаос.

Москва. Одна из крупнейших и богатейших губерний империи. Ее стратегический узел. Потерять ее, позволить ей скатиться в анархию, было бы катастрофой, сравнимой с проигранной войной. И вишенкой на этом торте бедствия был тот факт, что градоначальником там был князь Бестужев, отец Арины. Человек умный, хитрый, но слишком любящий компромиссы там, где нужна была лишь несгибаемая сталь.

— Понял, — отрезал я. — Буду через несколько часов. Пусть держатся.

Я положил трубку и на несколько секунд закрыл глаза, чувствуя, как по мне расползается знакомая, тяжелая мантия гнева. Не просто раздражения. Холодной, целенаправленной ярости. Москва. Это было уже серьезно. И действовать придется максимально жестко и жестоко. Милосердие здесь было бы не добродетелью, а преступлением против государства.

Я отдал приказ пилотам изменить курс на Москву. Второй самолет с пленниками продолжил лететь в Новгород. А затем набрал номер князя Бестужева.

Трубку сняли почти мгновенно. Голос князя был неестественно высоким, сдавленным, в нем слышался неприкрытый страх:

— Ваше Величество! Я… Мы… не ожидали…

— Отчет. Кратко. Суть проблемы, — оборвал я его, не желая слушать оправдания.

И то, что я услышал, заставило мои пальцы с такой силой сжаться вокруг телефона, что корпус затрещал. Все было именно так, как сказала Арина. Бестужев, желая «сохранить лицо» и «не допустить кровопролития», вместо того, чтобы в зародыше подавить выступления жрецов, начал с ними переговоры. Он пошел на уступки, отложил снос нескольких храмов, пытался найти общий язык. И тем самым дал им понять, что власть можно прогнуть. Что на нее можно давить. Что она боится. И они, почуяв слабину, тут же перешли в наступление. Теперь толпы фанатиков, подогреваемых жрецами, громили административные здания, требовали отставки князя и чуть ли не независимости Москвы от «безбожного Новгорода».

— Вы… Вы проявили не милосердие, князь, — сказал я, и