Фантастика 2026-90 - Василий Седой

— Я не допрашивала Курицына, — ощетинивается она, шкурой ощущая надвигающуюся головомойку, — мне просто хотелось поговорить. Понять, наверное.

— Вот поэтому я больше не позволю вам работать напрямую с преступниками.

— Почему — поэтому? — не понимает она.

— Этак вы очень быстро сгорите, Аня, — объясняет он мягко. — Если каждого станете через себя пропускать, каждому свою душу открывать, что от вас останется через год-другой? Нет, голубушка, никуда такое безобразие не годится. Пусть каждый занимается своим делом — сыщики расследуют, а механики проводят экспертизы.

— Да, — соглашается она едва не с облегчением, — вы, пожалуй, правы. Так будет лучше. Мне кажется, будто меня выпотрошили.

Они бредут по ярко освещенной набережной и не попадают в такт суматошного вечера, в котором все вокруг куда-то спешат, куда-то несутся.

— Аня, я давно хотел с вами поговорить, — какой удивительной для беспардонного сыщика неловкостью от него сквозит! — о том, что происходило между вами и Раевским.

— Григорий Сергеевич! — от потрясения ее голос взмывает к самому небу. После бесстыдностей Зины первым на ум приходит самое греховное.

— Я ведь его допрашивал, — мужественно продолжает Прохоров. — И сложил некоторое представление о его методах управления всеми барышнями в группе. Пожалуй, честен он был только с Ольгой, самой жестокой из трех. Вас же, Аня, он совершенно умышленно дрессировал. Хвалил, когда вы вели себя правильно, и обливал холодом в иных случаях. Впечатлительная, влюбленная, юная и неискушенная барышня — вы были послушным инструментом в его руках.

Слова что горох, внушает себе Анна, сыпятся да отскакивают, сыпятся да отскакивают…

— Вы пытаетесь унизить меня, Григорий Сергеевич?

— Я пытаюсь сказать: не берите на себя больше, чем сможете унести. Не надо, Аня. У вас впереди долгая и, смею верить, счастливая жизнь. Стоит ли омрачать ее сожалениями о том, чего уже не исправить?

— Но эти сожаления делают меня сильнее. Как будто мне нечего больше терять и нечего больше бояться.

— Но ведь вам есть что беречь.

— Имею ли я право?

— Может, и нет. Но какая разница.

Она вдруг понимает, что так крепко держится за его руку, как не всякий слепец возьмется за поводыря.

И чуть отстраняется, и дышит зимой и чем-то похожим на надежду.

Глава 18

Утром Анна сонная, зевающая — две швейные машинки всерьез заняли ее, отчего она засиделась допоздна.

Служебный пар-экипаж уже ждет возле флигеля, а внутри — Феофан, на всякий случай прихвативший с собой фотоматон.

— Велено сопроводить, Анна Владимировна, — жизнерадостно сообщает он, помогая ей устроиться.

Ей приятно его видеть — это свой человек, подле которого всегда спокойнее. Не то чтобы Анна очень переживала о том, как встретят ее жандармы, — поди, не грубее, чем в отделе СТО, но всë же вдвоем веселее.

— Как вы поживаете, Феофан? — спрашивает она. — В последнее время мы редко видимся.

— А будто вы не наслышаны про мои любовные неудачи, — смеется он, нисколько не огорченный. — Наш дежурный Сëма даром времени не теряет… Вы меня отвергли, Ксения Николаевна тоже одаривает равнодушием. Вот и остается только рьяно служить.

— Я вас отвергла? — поражается Анна. — Как? Когда?

— Ну помните, с театром…

Анна стремительно перебирает воспоминания: о чем толкует этот мальчишка? И с облегчением находит нужное: помнится, на вокзале, в тот день, когда было обнаружено тело в вагоне первого класса, он и правда что-то этакое предлагал.

— Бог мой, Феофан, я отвергла театр, а не вас, — вырывается у нее. И только потом Анна осознает, как многообещающе это звучит. — То есть вас тоже, но не нарочно. Да я даже не поняла ваших намерений! Вы уверены, что Ксения Николаевна разобрала их лучше?

— Как только театр? — теряется он.

— Милый мой, — как можно теплее произносит Анна, — вы же меня младше на целую каторгу! К тому же мне нынче вовсе не до амуров. Но я представляю лицо вашего батюшки-священника, коли бы вы привели в дом поднадзорную… — тут уж ее манер не хватает, и она просто покатывается со смеху. — Простите, простите меня, — бормочет несвязно.

— А что? — супится Феофан. — Папенька у меня великую склонность имеет к состраданию…

— Я, пожалуй, обойдусь без отпущения грехов, — отмахивается Анна, которой только попов в жизни не хватало. Будто мало Прохорова с его индульгенциями!

Феофан, оскорбленный во всех своих лучших чувствах, держится всë же достойно.

— Не подумайте, что я мотылек легкомысленный, — просит он. — Я ведь с чистыми помыслами…

Для чистых помыслов Анна тем более не годится, но к чему смущать юношу, преисполненного родительской тяги к сирым и убогим.

— Не стоит, — говорит она просто и твердо.

* * *

Управление жандармерии занимает целый комплекс зданий на Пантелеймоновской улице. Молодцеватый, очень бодрый по утреннему морозцу дежурный направляет их в технический флигель — «во-о-он та сараюшка направо».

Сараюшка представляет собой приземистое здание с толстыми стенами и решетками на окнах. У них долго проверяют документы, прежде чем впустить внутрь. Анна следует за новым провожатым, оглядывается по сторонам и с удовольствием отмечает, что их мастерская оборудована куда лучше.

— Аристова? Анна Владимировна? — измотанный техник с красными от недосыпа глазами выступает навстречу. — Сердечно рад. Панкратом Алексеевичем меня звать. Стало быть, вот и всë, что у нас есть от бомбы, — он указывает на стол, где разложены куски проволоки, лоскуты холста в масляной пропитке и другие детали. Анна скептически оглядывает улики и не понимает, за что тут вообще можно зацепиться.

— Больше ничего нет? — упавшим голосом спрашивает она.

У Панкрата Алексеевича вытягивается лицо.

— Соврал, значит, Петька? — расстраивается он. — А говорил — вы по одному винтику характер преступника целиком распишете! Я ведь поэтому и клянчил вас у полковника Вельского…

— Какой еще Петька? — не понимает Анна.

— Так наш Петька, Корейкин. Братец мой младший, его к Архарову механиком удалось засунуть.

— Петя? — изумляется она. — Наш Петя?

— А я о ком говорю! Наш Петька.

Теперь она видит: эти оттопыренные уши и замечательно курносые носы явно имеют родственное происхождение.

— Так у вас целое семейство механиков? — весело уточняет Анна.

— Я скорее химик и