Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

врагу патрона прежде, чем патрон остыл. С другой — в этом не было ничего необычного: так устроены наёмные люди без своего стержня, они служат должности, а не человеку, и осуждать их за это всё равно что осуждать флюгер за то, что он показывает, куда дует. Трофимов был флюгер. Дуло теперь в мою сторону, и он повернулся.

— Вот что, Трофимов, — сказал я наконец. — По городскому делу — изложите Сычёву, он рассмотрит. А насчёт определиться… Тарас Лукич ещё жив. Идите к нему и служите ему, покуда он жив, как служили двадцать лет. А о себе подумаете после. Человека, который при живом хозяине ищет нового, я к себе не возьму — не потому, что вы мне враг, вы мне не враг, а потому, что кто предал одного, предаст и другого. Будьте при Тарасе Лукиче до конца. А там видно будет.

Трофимов поджал губы, поклонился, ушёл. Я не знал, оскорбил ли его, образумил ли, — да и не важно. Важно было другое: я узнал от него то, ради чего, может, он и приходил, сам того не желая. Гордеев умирал. Не в переносном смысле, не «сдал» — умирал по-настоящему, с ударом, с отнявшейся рукой, с нечистой речью, с сыном у постели день и ночь.

Я расспросил Сычёва — тот всегда знал по городу больше, чем говорил, — и сложилась картина. Удар у Гордеева был ещё в августе, лёгкий, как Трофимов и сказал; старик его скрыл, отлежался два дня, никому не показался, боясь, должно быть, что прознают про слабость и кинутся доделывать то, что он сам уже не мог. Гордеев и в немощи мыслил как боец: показать слабость — значит подставиться. Но второй удар, в сентябре, скрыть не вышло — слишком тяжёл. И теперь весь город знал, и весь город по-своему отзывался: одни злорадствовали тихонько, припоминая старику обиды; другие крестились и жалели, как жалеют всякого умирающего; третьи, деловые, прикидывали, что станет с гордеевским хозяйством, с пристанью, с долгами, кому отойдёт, и приживётся ли наследник.

А я не знал, как отзываться. Во мне боролись двое. Один, расчётливый, городской голова, отмечал сухо: уходит главная помеха, развязывается узел, после смерти Гордеева мне в этом городе не останется серьёзного противника на годы вперёд. Другой, тот, что под головой, тот, что был ещё Ракитиным и человеком, — этот другой не радовался и не считал выгод, а просто чувствовал, как всегда чувствуешь у чужой смерти, холодок и тишину и тщету всякой вражды. И второй был сильнее первого. Расчёт говорил тихо и стыдливо, а человек — громко.

И ещё одно я понял в тот вечер, слушая Сычёва: что со смертью Гордеева кончится не просто вражда. Кончится целая эпоха города — та, в которой Гордеев был постоянной величиной, тёмным полюсом, по которому все вольно или невольно сверялись. Полтора года я воевал с этим полюсом. И вот он гас, и город после него будет другой — без своего исконного злодея, без той тёмной силы, что держала всех в напряжении. Лучше будет город или хуже без своего Гордеева — я не знал. Я знал только, что — другой. Эпоха уходила вместе со стариком, и я, её главный нынешний свидетель, стоял на пороге чего-то нового и ещё безымянного.

* * *

Весь тот вечер я был сам не свой — и сам не понимал отчего.

Казалось бы: враг умирает. Тот, кто восемнадцать лет отравлял жизнь сперва Морозкину, потом мне, кто слал доносы, покупал поверенных, травил слухами, готовил ход за ходом, — этот враг лежит с отнявшейся рукой и, верно, не встанет. По всякой логике борьбы я должен был испытывать если не торжество, то облегчение: уходит угроза, развязывается узел, можно вздохнуть. А я не испытывал ни того, ни другого. Я ходил по дому, не находя себе места, и наконец понял, что мне просто тяжело.

Тяжело оттого, что человек умирает. Любой человек, даже этот. Я слишком хорошо помнил из той, прежней жизни, и из этой, что смерть не разбирает, хорош был человек или дурён, — она равняет всех, и у одра всякого умирающего, даже самого скверного, стоит одна и та же великая простота, перед которой стыдно всякое сведение счётов. Гордеев умирал. И вся наша вражда, такая важная вчера, перед лицом его отнявшейся руки делалась вдруг мелкой, суетной, ненужной — как делается ненужной игра, когда один из игроков встаёт из-за стола навсегда.

Я вышел в сад. Вечер был сентябрьский, прохладный, с первым палым листом на дорожках. Дом за спиной светился окнами — Николай собирался в дорогу, Аграфена дошивала ему что-то в путь, Глафира гремела на кухне. Моя жизнь шла, полная, тёплая, идущая дальше. А на другом конце города угасала чужая жизнь — пустая, одинокая, прожитая впустую, если мерить её тем единственным, чем стоит мерить: остался ли после тебя кто-нибудь, кому ты был нужен не за деньги.

Я думал о том, что мы с Гордеевым прожили эти полтора года бок о бок, как два дерева на одной меже, — и выросли в разные стороны. Он рос вниз, в себя, в свою обиду и корысть, обрастая врагами и должниками, и к старости стоял голый, как стоит дерево, у которого вся сила ушла в один кривой ствол, а ветвей не нагуляло. А я — не из доблести, а просто потому, что иначе не умел жить в этом городе, где все на виду, — рос вширь, в людей, в семью, в команду, в город, и оброс так, что и не свалить теперь одним ударом. И вот его подрубили — не я, время, возраст, собственная злоба, — и он валится, и валится в одиночку, и подхватить его некому. А меня подрубить попробовали трижды за год — и не свалили, потому что у меня корни в полгорода, и держат не один ствол, а вся роща.

Странно было думать так о живом ещё человеке — как о дереве, которое валится. Но я думал именно так, и в этой мысли не было злорадства, было только то горькое понимание, какое приходит, когда видишь чужую судьбу как притчу о собственной: вот как бывает, если жить только для себя; и вот как бывает, если жить врастая. Гордеев был мне не только враг. Он был мне и предостережение — живой урок того, чем кончает человек, собравший всё и не