Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

— Двадцать пять — хорошо для начала, — сказал я. — Лучше двадцать пять, что доходят, чем тридцать два на бумаге. Начнём с тех, кто пришёл.

— Так и я думаю, — кивнул Лещев. — Я ведь, Павел Андреевич, в приходской школе пять лет проучил и в частной гимназии два, разный народ видел. И вот что скажу: с этими, фабричными, будет и легче, и труднее, чем с гимназистами. Труднее — потому что приходят усталые, недокормленные, иные после работы, грамоте дома никто не поможет, книги дома нет.

Он помолчал, поправил стопку грифелей на столе и продолжил:

— А легче — потому что эти учиться хотят. Гимназиста силком за уши тянут, ему учение в тягость. А этот сам пришёл, своей охотой или отцовской, и ловит каждое слово. Голодный до учения ученик стоит десяти сытых. С ними только не сорвись на спешку — они медленно идут, зато прочно. Гимназист быстро схватит и быстро забудет, а этот месяц будет одну азбуку мусолить, да зато на всю жизнь.

— Вот и не торопите, — сказал я. — У нас не экзамен, у нас жизнь. Пусть мусолят азбуку хоть до Рождества, лишь бы насовсем.

— Так и поведу, — сказал Лещев. — Медленно и насовсем.

И в этом «медленно и насовсем» я узнал свою собственную веру, только высказанную о другом деле. Я ведь и город строил медленно и насовсем — не на показ, не к сроку, не к приезду начальства, а так, чтобы стояло и через сто лет. Лещев пришёл к тому же правилу своей дорогой, учительской, и это совпадение обрадовало меня: значит, человек подобран верно, значит, мы с ним об одном.

* * *

Варвара была уже там — распоряжалась, как умела распоряжаться только она: негромко, точно, без лишнего слова, и оттого всё делалось само собой, без суеты.

Она стояла у входа, в простом тёмном платье, без всякой праздничности, и встречала детей и родителей — не как благодетельница, свысока, а как хозяйка, принимающая по делу. Прасковья Игнатьевна, её няня и компаньонка, держалась поодаль. Увидев меня, Варвара кивнула — ровно, по-деловому, как кивают соучредителю, пришедшему на открытие общего предприятия.

— Павел Андреевич. Всё готово. Комнаты протоплены, скамьи поставлены, Симон Афанасьевич на месте.

— Вижу, Варвара Алексеевна. Спасибо вам.

— Не за что, — сказала она с той суховатой прямотой, которую я в ней знал и любил. — Я ведь вам говорила и повторю: я этим не из доброты занимаюсь. Я последние годы занимаюсь не благотворительностью, а трудовыми отношениями с моими рабочими. Школа — это часть трудовых отношений. Грамотный рабочий лучше неграмотного: понимает чертёж, читает счёт, не портит по глупости. Я в эту школу вкладываюсь, как вкладываются в станок, — с расчётом на отдачу. И не стыжусь расчёта. Расчёт честнее доброты: доброта сегодня есть, завтра нет, а расчёт держит.

Я слушал и думал, что в этом вся Варвара — и что именно за это, за эту трезвую прямоту без сантиментов, я и думал о ней так, как думал. Иная женщина на её месте говорила бы о сиротках, о христианском долге, о слезе ребёнка, и говорила бы, может, искренне, — а Варвара говорила о трудовых отношениях и расчёте, и это было не холоднее, а теплее, потому что расчёт, в отличие от слезы, не иссякает. Школа, заведённая по расчёту, простоит дольше школы, заведённой по умилению, — ровно потому, что расчёт не зависит от настроения.

— Знаете, Варвара Алексеевна, — сказал я, — а ведь мы с вами в этом сходимся. Я тоже город не из любви к человечеству строю. Я его строю, потому что в устроенном городе и жить лучше, и дело идёт, и мне, голове, спокойнее. Расчёт. Только расчёт у нас с вами дальний — на тридцать лет, а не на завтра. Тем и отличается от гордеевского, что тот считал до своего кармана, а мы — до внуков.

Варвара чуть улыбнулась — той скупой улыбкой, что у неё была дороже иного смеха.

— До внуков считать — это надо внуков иметь в виду, — сказала она негромко, глядя не на меня, а на детей, входивших в школу. — Не у всякого они есть, чтобы иметь в виду.

И в этой тихой фразе, оброненной будто между прочим, было столько, что я не нашёлся сразу ответить. Она не звала и не намекала — она просто сказала правду, свою и, может быть, нашу общую: что считать на тридцать лет вперёд хорошо тому, у кого есть ради кого считать, и что у неё, бездетной вдовы, этого «ради кого» пока нет. Дверь была открыта — и в этой фразе она снова, в который раз, тихо напомнила, что открыта. Без нажима. Просто напомнила.

— Будут внуки, Варвара Алексеевна, — сказал я наконец, тоже глядя на детей. — У того, кто строит, всегда находятся внуки. Не свои по крови — так свои по делу. Вон их сколько идёт в школу. Чем не внуки?

Она поглядела на меня сбоку, коротко, и ничего не сказала. Но я понял, что сказал верно.

* * *

Краснов пришёл к началу — начальник воскресной школы, соавтор всего этого дела по своей, просветительской линии.

Он был возбуждён, как бывает возбуждён человек, увидевший наконец воплощённым то, о чём долго мечтал. Воскресная его школа учила взрослых рабочих по воскресеньям; фабричная будет учить их детей по будням. Вместе они охватывали два поколения разом — и Краснов, отдавший просвещению всю свою непростую, ссыльную, поломанную жизнь, смотрел на входящих детей так, как смотрит сеятель на первые всходы.

— Павел Андреевич, — сказал он мне тихо, — вы понимаете, что сегодня происходит? Это ведь не школа открывается. Это разрывается круг. Эти дети — первые в роду, кто выйдет грамотным. А грамотный человек уже не вернётся в ту тьму, из которой вышел. Он другого захочет для своих детей. И через три поколения здесь будут не те люди, что сейчас. Совсем не те. Мы сегодня не азбуку начинаем учить. Мы будущее закладываем — вот этими тридцатью двумя, из которых придёт двадцать пять.

— Двадцатью пятью, Александр Кириллович, — поправил я. — Но вы правы. Так и есть.