Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

ждущий наследства, да злоба, давно пережившая свою причину. И впервые за все годы я подумал о Гордееве не как о враге, а как о человеке, и от этой мысли мне сделалось не злорадно, а тяжело. Богатый, сильный, всю жизнь отбиравший и державший, — а к старости остался ни с чем, потому что нельзя в мыслях держать только то, что отнял, и нельзя связать шаль из одной корысти. У него не звенел дом. И это, понял я, и было его настоящее наказание — не мои ходы, не проигранные выборы, а вот эта тишина в его доме, против которой бессильны все гордеевские деньги.

Я постоял в саду, пока не стало совсем прохладно. В доме наверху ещё горел свет, ещё доносились приглушённые девичьи голоса, ещё не кончился их нескончаемый разговор. Через неделю он кончится — Вера уедет, потом уедет Николай, потом, после зимних каникул, снова уедет Анна, — и дом затихнет до следующего лета. Но это будет потом. А сейчас он был полон, и я не торопился расставаться с этой полнотой, зная по опыту, что полноту, как и лето, надо проживать, пока она есть, не растрачивая на мысли о том, что она пройдёт.

И я пошёл в дом — в свой, полный, звенящий, тёплый дом, к своим, оставив за спиной остывающий сад и тёмный город, в котором доживал свой век одинокий старик.

Глава 8

Вторая печь

Вторую печь задули в последних числах августа — позже, чем обещал Хомутов, потому что в середине месяца зарядили дожди, и кладку пришлось досушивать дольше срока. Хомутов это предвидел ещё в июле: «Будут дожди — позже задуем. Печь подождёт». Дожди были. Печь подождала. И вот, на исходе августа, в ясное прохладное утро, я приехал на завод смотреть, как её пускают.

Завод за лето я навещал нечасто — и в этом, если вдуматься, и состояла главная новость. Год назад, когда строили первую печь, я жил на этой стройке: мерил, считал, спорил с поставщиками, ловил за руку тех, кто привозил гнильё под видом леса, не спал ночами над сметами. Завод тогда держался на мне, на моём ежедневном присутствии, как держится всякое новое дело, у которого ещё нет своего хода. А теперь у завода был свой ход. Им управлял Хомутов, на новой печи распоряжался Куликов, на старой — Тихонов; рабочая бригада знала своё дело; кирпич шёл, отбраковка держалась низкой, заказы выполнялись в срок. Я был тут уже не нужен ежедневно — я приезжал, как приезжает хозяин к управляющему: посмотреть, послушать, одобрить, и уехать, зная, что без него не остановится.

Это и есть, подумал я, выходя из экипажа, высшая похвала всякому делу — когда оно идёт без тебя. Дело, которое держится только личным присутствием устроителя, не дело, а продолжение его рук; а дело настоящее то, что отделилось от рук и пошло само. Первая печь от моих рук уже отделилась. Сегодня предстояло отделиться второй.

Я невольно сравнил с прошлым годом. Год назад на этом самом месте был хаос стройки: рыли котлован под фундамент, ругались с подрядчиком, поставщик леса возил гнильё, и я ловил его за руку на третий день; Хомутов пил с горя, что чертёж сырой, я не спал, переделывая смету, которая не сходилась; всё шло криво, со скрипом, на одном моём упрямстве. А теперь — ровная площадка, две печи, бригада, заведённый порядок. Тот хаос отстоялся в этот порядок, как муть отстаивается в чистую воду, если дать ей время и не баламутить. Я научился за полтора года одной важной вещи: не баламутить. Раньше мне всё казалось, что, если я отойду, всё рухнет, и я держал, тянул, вмешивался в каждую мелочь, и от этого вмешательства дело не шло быстрее, а только дёргалось. А потом я понял, что хорошее дело надо не держать, а отпускать — вовремя, в нужные руки, — и оно пойдёт лучше, чем при тебе, потому что десять умелых рук всегда сделают больше двух, пусть и хозяйских.

Это был, может быть, главный мой урок второго года: научиться отходить. Год первый я всё начинал — а начинать надо самому, тут не отойдёшь. А год второй я учился передавать начатое и отходить, и это оказалось труднее, чем начинать, потому что отойти от своего дела — всё равно что отпустить руку ребёнка, который учится ходить: и страшно, и надо, и без этого он не пойдёт.

* * *

Хомутов встретил меня у новой печи — большой, двенадцатикамерной, вдвое больше первой, кольцом охватившей утрамбованную площадку, с высокой трубой посередине, из которой уже тянулся первый дым.

— Ну, Александр Васильевич? — спросил я.

— Идёт, — сказал Хомутов и хмыкнул — тем своим коротким хмыканьем, которое у него значило сдержанное удовольствие. — Третьи сутки греем камеры по очереди, выводим на жар постепенно, чтоб не повело кладку. Сегодня первая камера на полном огне. Куликов вон не отходит.

Куликов, Самсон Иваныч, бывший однокурсник Хомутова, прораб с какого-то закрытого казанского завода, которого мы переманили в начале лета, и вправду не отходил от печи — кряжистый, обстоятельный, с прокопчённым лицом, он то и дело заглядывал в гляделки камер, переговаривался с рабочими, поправлял заслонки. Дело он знал, это видно было по тому, как его слушались, — не из страха, а из доверия к человеку, который сам умеет всё, что велит.

Я подошёл, заглянул в гляделку первой камеры — и отшатнулся: оттуда дохнуло таким жаром, что обожгло бровь. Внутри, в ровном гудящем пламени, стоял оранжево-белый свет, и в этом свете смутно угадывались ряды кирпича-сырца.

— По цвету ведём, — сказал Куликов, заметив, что я смотрю. — Термометр такому жару не указчик, да и где его взять на такой жар. Тут глаз нужен. Покуда камера красная — рано. Как пойдёт в оранжевый, а потом в белый с соломенным отливом — вот тогда спел кирпич. Перетомишь — оплавится, спечётся в камень, недотомишь — рыхлый выйдет, размокнет. Всё на глаз.

Я слушал и думал о том, что вот эта печь, гофмановская, кольцевая, которую я полтора года назад нарисовал по памяти на листе, вспоминая давние картинки и описания, — она ведь работала теперь не моим знанием, а вот этим: глазом Куликова, который по цвету пламени отличает спелый кирпич от перетомлённого. Я дал идею — устройство, чертёж, принцип непрерывного обжига, когда