Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

За окном горел фонарь — ровно, как всегда. Ночь была тёплая, июльская, тихая. Где-то на Заречной, в доме без окна на улицу, доживал свой век старик, которого я только что отказался добивать, — доживал, не зная, что я отказался, и, верно, готовя в бессильной злобе свой четвёртый ход, которому уже не суждено было состояться. Я не знал тогда, что осталось ему недолго. Я знал только, что отбился, что дома тихо, что оба моих ребёнка спят под этой крышей последнее, может быть, общее лето, — и что завтра будет новый день, и в нём будет новая работа, ибо работа в этом городе не кончается никогда, и в этом её утешение.

Я постоял у окна и пошёл спать.

Глава 7

Вера приехала

Вера Мохначёва приехала двадцатого августа, пароходом, как и Анна в июне, — и я, встречая её на пристани вместе с Анной и Николаем, поймал себя на том, что встречаю гостью своей дочери так, будто это моя родня: с тем же тихим внутренним хлопотанием, с каким встречают своих.

Вера оказалась не такой, какой я её себе представлял по Анниным письмам. Я ждал шумную — Анна писала про неё весело, со множеством восклицаний, — а сошла с парохода девушка тихая, неловкая в первую минуту, с круглым добрым лицом и привычкой, говоря, чуть наклонять голову набок, словно прислушиваясь к собственным словам. Тверская, из докторской семьи; отец — земский врач, читавший где-то в Петербурге доклад на медицинском съезде и оттого отпустивший дочь на неделю к подруге по дороге. Она поклонилась мне почтительно, Аннушке бросилась на шею, Николаю подала руку по-взрослому, и в этих трёх разных приветствиях за одну минуту я прочёл девушку неглупую и хорошо чувствующую, кому как должно.

— Папа, это Вера, — сказала Анна, сияя так, как сияла в последнее время редко — петербургская сухая мера в ней при виде подруги вдруг растаяла, и проступила прежняя, восемнадцатилетняя, та, что была до курсов.

— Вижу, что Вера, — сказал я. — Добро пожаловать, Вера… простите, не знаю отчества.

— Николаевна, — сказала она, наклонив голову набок. — Но лучше просто Вера, Павел Андреевич. Меня по отчеству только в гимназии звали, и ничего хорошего из этого не выходило.

Николай фыркнул. Анна рассмеялась. Неделя обещала быть лёгкой.

По дороге с пристани, в экипаже, девушки уже трещали без умолку, перебивая друг друга и забыв обо мне с Николаем, как забывают о мебели, — а я, слушая вполуха их петербургскую скороговорку про каких-то Лидию Карловну, и Сонечку, и «того ужасного профессора, что валит на статистике», думал о том, как переменился мой дом за полтора года. Когда я только очнулся в нём — чужой, перепуганный, играющий роль, — это был дом тихий, пришибленный, с тёщей, глядевшей на меня с подозрением, с дочерью, замкнутой в обиде на покойного отца, с сыном-подростком, которого никто толком не воспитывал. А теперь по дороге с пристани в моём экипаже звенели два девичьих голоса, и сын мой копал воображаемый дренаж от смущения, и тёща вязала внучке шаль, и дом ждал нас, прибранный к гостье, с пирогами в печи. Я не сразу это сделал и не один. Но это сделалось — и не заводом, не дамбой, а той медленной, незаметной работой, которой не присвоишь и в отчёт не впишешь: работой обживания.

— Папа, ты слушаешь? — обернулась вдруг Анна.

— Слушаю, — соврал я. — Про профессора, что валит на статистике.

— Вот видишь, Вера, — торжествующе сказала Анна. — Я же говорю, он всё слышит, даже когда думает о своём. Это у него такое свойство.

— Полезное свойство для головы, — заметила Вера, наклонив голову набок, и я отметил про себя, что девушка не только добра, но и остра, а это сочетание встречается реже, чем каждое порознь.

* * *

Так оно и вышло. Вера прожила у нас восемь дней, и эти восемь дней дом стоял полный того особенного звона, какой бывает только от молодых голосов, — звона, которого я, признаться, и не знал за этим домом, пока он не зазвенел.

Девушки были неразлучны. Они уходили с утра в сад, и оттуда долго слышались их голоса — то наперебой, то шёпотом, то взрывом смеха; они вспоминали курсы, общих подруг, профессоров, петербургские квартиры с угольным чадом и хозяйками-крохоборками; они читали друг другу вслух, спорили о прочитанном, замолкали, снова принимались. Анна при подруге была иная — живее, моложе, проще; и я, наблюдая это со стороны, радовался и чуть грустил разом. Радовался, что у дочери есть такая дружба. Грустил оттого, что живость эта, эта молодость — не домашние; они расцветают в Анне не здесь, не от меня и не от Аграфены, а от подруги, от курсов, от той петербургской жизни, в которую дочь ушла и в которой я ей уже не главный человек. Так и должно быть. Дети для того и растут, чтобы главные их люди мало-помалу делались не родителями, а ровесниками. Но видеть это своими глазами всё же щемило.

Однажды я застал в саду целую сцену.

Девушки сидели под яблоней с книгой — Вера читала вслух что-то стихотворное, нараспев, наклонив голову набок, а Анна слушала, подперев щёку, — и тут же, неподалёку, с заступом в руках, копал зачем-то под смородиной Николай. Копать под смородиной в августе было решительно незачем, смородину давно обобрали, и я понял, что заступ — предлог: мальчику нужно было находиться там, где девушки, но не выдать, что он находится там ради девушек, и он измыслил себе земляные работы.

— Коля, — окликнула его Анна, не оборачиваясь, с той сестринской безжалостной зоркостью, какая видит брата насквозь. — Ты что копаешь?

— Дренаж, — буркнул Николай, не разгибаясь, с достоинством человека, занятого делом государственной важности. — Тут вода застаивается. Корням вредно.

— У смородины?

— У смородины.

— В августе?

Николай выпрямился, опёрся на заступ и сказал с той тяжеловесной солидностью, под которой прятал смущение, — басом на полтона ниже обыкновенного:

— Дренаж, Анна, закладывают заблаговременно. Кто весной хватается, тот опоздал.

Вера прыснула в книгу. Анна сохранила серьёзность