Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

другое: что голова и врага лежачего не топчет. И это «не топчет» мне дороже всякого добитого Гордеева. На нём, на этом доверии, стоит всё остальное — и завод, и дума, и то, что вдова Аксинья уходит из управы человеком. Один Гордеев против всего этого — невелика цена. Пусть живёт.

Морозкин подумал и кивнул — не сразу, а как кивают, переварив и приняв.

— Это по-божески, — сказал он. — Хотя и не по-купечески.

— А я не купец, Савва Парфёнович, — усмехнулся я. — Я голова. Купцу можно добить конкурента. Голове — нельзя. Голова за весь город отвечает, и за Гордеева в том числе, хоть он мне и враг. Враг, а всё ж бережанский.

— С юридической стороны, — вставил Белкин, и в голосе его была сухая адвокатская одобрительность, — добивать к тому же и не на чем. Дело прекращено в нашу пользу — вот и весь приговор. Заводить против Гордеева встречное было бы и хлопотно, и грязно: пришлось бы доказывать его умысел, тащить на свет Колесникова, литерную кассу, Глебова — и в этой грязи перепачкаться самим. Иной раз чистая победа в том и состоит, чтобы вовремя остановиться и не пачкаться сверх нужды. Вы, Павел Андреевич, выбрали чистую.

— И дешевле выйдет, — прибавил Сычёв со своего места, протирая пенсне. — Воевать с Гордеевым дальше — это деньги, время, нервы, и неизвестно, чем кончится. А не воевать — даром. Самая выгодная война — та, которую не ведёшь, выиграв предыдущую.

Я поглядел на них троих — на адвоката, рассудившего по праву, на старообрядца, рассудившего по совести, на старого секретаря, рассудившего по расчёту, — и все трое сошлись на одном, придя к нему разными дорогами, и это согласие трёх разных умов было мне порукой, что решение верное. В одиночку легко ошибиться, приняв за принцип собственное упрямство. А когда трое таких разных людей кивают одному — значит, дело и впрямь стоит на земле, а не висит в воздухе моего самолюбия.

И, слушая их, я думал, что вот эту мысль — что голова отвечает и за врага — Ракитин в прежней своей жизни, пожалуй, не выносил бы; там враг был враг, и его полагалось переиграть, обойти, оставить позади. А здесь, в этом городе, где все на виду и все навек вместе, я выучился другому: что побеждать надо так, чтобы потом можно было жить в одном городе с побеждённым. Иначе никакая победа не победа, а только новая война отложенная.

* * *

Поздно вечером, когда все разошлись, я сел к зелёной тетради.

Записал коротко, по-служебному: дело Раздольского прекращено, основания признаны недостаточными, официальная бумага через губернию недели через три; Глебов перебрал и сам себе навредил; тень за ним оставлена в покое. Третий ход отбит. Перечитал. И, как уже было однажды, почувствовал, что записал верно, а главное — не записал.

Перевернул страницу.

«Отбили третий, — написал я медленнее. — А радости нет. И я понял сегодня, отчего. Оттого, что это не победа над Гордеевым. Над Гордеевым победить нельзя — не потому, что он силён, а потому, что побеждать уже не над кем. Тот Гордеев, что грозил городу, кончился сам собой, от возраста, от проигранных выборов, от собственной злобы, которая выела его изнутри быстрее всякого моего хода. Я отбивал удары человека, который и без моих усилий гаснет на глазах. И эта война, тянувшаяся, если считать с морозкинского склада, восемнадцать лет, кончается не тем, что один одолел другого, а тем, что один просто стареет первым. Это не торжество. Это что-то другое, тише и печальнее, чему я и теперь не подберу имени».

Я остановился, перечитал. И дописал ещё строку — последнюю на сегодня:

«Кончается первое. Начинается что-то новое, и я ещё не знаю что. Но чувствую: с этого июля пойдёт иначе».

Закрыл тетрадь, убрал в ящик. Погасил лампу.

Я ещё посидел в темноте, думая о том «иначе», которое почуял и записал. Что-то и вправду кончалось с этим июлем — и не дело Раздольского, дело было пустяк, эпизод. Кончалось что-то большее, чему я пока не находил имени, и, сидя в темнеющем кабинете, в той особенной ночной ясности, какая приходит, когда лампа погашена, а спать ещё не идёшь, я попытался это большее нащупать и назвать, как называл прежде свои мысли в зелёной тетради, потому что не названное гнетёт, а названное отпускает. Кончалась, кажется, сама та долгая пора, когда моя жизнь в этом городе держалась на отбивании ударов и всякий день был днём обороны. Полтора года я только и делал, что отбивался да строил под обстрелом — дамба под паводком, завод под доносом, школа под анонимкой. Я привык к этому, я в этом окреп. А теперь обстрел стихал — не оттого, что я победил стрелявшего, а оттого, что у стрелявшего кончался порох. И я не знал ещё, каково мне будет без обстрела, к которому я так привык; умею ли я жить и работать в тишине так же хорошо, как научился в буре. Это был новый вопрос, и он мне, признаться, был интереснее всех Глебовых и Раздольских, вместе взятых.

Я знал людей, которые без бури не умели. Видел таких и в прежней жизни, и в этой: людей, которые в кризис расцветают, а в затишье вянут, потому что вся их сила — в сопротивлении, и стоит сопротивлению исчезнуть, как они начинают сами его выдумывать, заводить свары на ровном месте, искать врагов там, где их нет, лишь бы снова было с чем бороться. Бороться они умеют, а просто жить и работать — нет. Я боялся оказаться из их числа. Полтора года бури приучили меня к буре, и теперь, когда она стихала, я честно не знал, не заскучаю ли я по ней, не начну ли, сам того не замечая, искать новой.

И, додумав до этого места, я решил, что не начну. Потому что у меня было то, чего нет у людей бури: дом. Им бороться больше не с чем — оттого и пусто; а мне есть с кем жить — Анна, Николай, Аграфена, есть что растить — школу, завод, город, есть к кому когда-нибудь, в своё время, прийти — Варвара. Человеку, у которого всё это есть, затишье не страшно. Затишье страшно тому, у кого, кроме борьбы, ничего нет. А у меня было. И, поняв это, я успокоился