Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

Глава 6

Отзыв

Весть пришла в последних числах июля, в жаркий полдень, и пришла буднично, как приходит всё по-настоящему важное.

Сычёв принёс мне в кабинет два письма разом — оба из тех, что он за версту научился отличать от прочей почты по весу, по штемпелю, по какому-то ему одному внятному признаку служебной важности. Одно было из Вятки, от старшего Долгушина. Другое — из Петербурга, от Голицына. Он положил их передо мной и не ушёл, как уходил обыкновенно, а остался у двери — и по тому, что остался, я понял, что он уже знает или догадывается, что в них.

Я распечатал вятское первым.

Долгушин писал, как всегда, коротко и почти без знаков препинания, рукой, ещё не вполне оправившейся после удара: что брат его, Пётр Петрович, исполнил, о чём был прошен; что советник Раздольский, ознакомившись с обеими сторонами дела, нашёл основания к дознанию недостаточными и дело о бережанском городском голове производством прекратил, не дав ему дальнейшего хода; что бумага о сем пойдёт обычным порядком через губернское правление и дойдёт до меня официально недели через две-три, но что он, Долгушин, спешит уведомить меня раньше, по-дружески, чтобы я не томился. И в конце, отдельной строкой: «Поздравляю, Павел Андреевич. Отбили и третий. Берегите себя — четвёртый будет, Гордеев не уймётся. Но это после. А пока — выдохните».

Я перечитал дважды. Потом положил письмо на стол и с минуту сидел молча.

Странно: я ждал этой минуты месяц, выстраивал к ней всё — пакет, Долгушинский канал, опровержение, выдержку, — а пришла она, и я не почувствовал ни того торжества, ни даже того облегчения, какие, казалось бы, должны были нахлынуть. Было что-то ровное, спокойное, почти усталое — чувство сделанной работы, не более. Так каменщик, выведя стену, не пляшет вокруг неё, а отходит, смотрит, ровно ли легло, и вытирает руки. Стена выведена. Дальше — следующая.

Я подумал, что год назад, в начале всей этой истории, я, верно, ликовал бы. Год назад каждая отбитая атака была событием, потому что я ещё не знал, удержусь ли вообще, и всякая маленькая победа доказывала мне самому, что я не самозванец, что справляюсь, что чужая должность мне по плечу. А теперь доказывать было нечего и некому. Я справлялся — это стало уже не вопросом, а просто положением вещей, таким же ровным и привычным, как фонарь за воротами. И оттого отбитый третий удар не ликовал во мне, а лёг ровно, в ряд к прочему сделанному, — ещё один кирпич в стене, которую я клал второй год и собирался класть, сколько отпущено.

Это, если вдуматься, и была настоящая перемена во мне за этот год — не то, что я научился отбивать удары, а то, что отбитый удар перестал быть праздником. Праздником бывает редкое. А когда умение делается ремеслом, оно перестаёт праздноваться и начинает просто работать. Я стал ремесленником своего дела — и это было лучше всякого торжества, потому что торжество проходит за вечер, а ремесло остаётся на всю жизнь.

Долгушин в конце письма просил выдохнуть, и я, отложив бумагу, и вправду выдохнул — медленно, долго, впервые за месяц до самого дна. Месяц я держал в себе ровное напряжение, не давая ему ни прорваться, ни осесть, и теперь, отпустив, почувствовал, как оно выходит из плеч, из спины, из того места под ложечкой, где у меня всегда копилась невыказанная тревога. Тело помнило этот месяц лучше головы. Голова держалась ровно, а тело копило — и теперь отдавало накопленное долгим выдохом у раскрытого окна.

— Прекращено, Фёдор Игнатьич, — сказал я. — Раздольский нашёл основания недостаточными. Дело закрыто.

Сычёв снял пенсне, протёр, надел. Это было у него вместо всего — вместо радости, вместо вздоха облегчения, вместо крестного знамения. Протёр пенсне.

— Слава богу, — сказал он негромко. — Я, признаться, Павел Андреевич, эти две недели плохо спал. Не показывал, а плохо спал. Сорок один год служу, а к таким бумагам не привык. К ним и нельзя привыкнуть.

— Теперь поспите.

— Теперь посплю, — согласился он серьёзно, как о деле.

Я подумал, что официальная бумага о прекращении пойдёт обычным порядком — через губернское правление, через Варфоломеева в Казани, через канцелярии и журналы, — и доберётся до меня недели через две-три, с печатями и за нумером. И что в этой медлительности казённого хода есть своя польза: к тому времени, как бумага ляжет на мой стол официально, в городе уже всё уляжется само, без объявлений. Я не собирался ничего объявлять. Объявить о победе — значило бы признать, что была угроза, а признавать угрозу задним числом, когда она миновала, незачем: это только взбудоражит тех, кто и не знал, и заставит гадать тех, кто знал наполовину. Пусть дело тихо закроется, как тихо открылось. Гордеев бил с шумом — анонимкой, слухом. Я отвечу тишиной и на победу: ни строки в газете, ни слова с амвона думы. Отбились — и отбились. Кому надо, те узнают; кому не надо, тем и знать незачем.

Эта мысль — не праздновать победу вслух — пришла мне легко и сама собой, и я отметил, что год назад она бы мне в голову не пришла. Год назад я бы, верно, не утерпел как-нибудь да дать понять городу, что вышел чист, — из той несамоуверенной потребности в признании, какая мучает всякого, кто ещё не уверен в своём месте. А теперь потребности не было. Место было моё, и доказывать его никому, в том числе себе, больше не требовалось.

* * *

Второе письмо, голицынское, объясняло другую сторону доски — ту, что оставалась тёмной.

Голицын, как и обещал, узнавал про Глебова не торопясь, в полуслова, и теперь, в полуслова же, сообщал узнанное. Глебов Иван Григорьевич оказался человеком не страшным и не крупным — мелким честолюбцем, из тех, что лезут вверх не по способностям, а по услужливости, и берутся за чужие поручения тем охотнее, чем они сомнительнее, надеясь сомнительной услугой купить себе покровителя. Кто-то его и вправду продвигал — Голицын намекал на некое лицо повыше, связанное с провинцией, с теми краями, откуда тянулась и гордеевская ниточка, — но намекал так осторожно, что я понял: дальше этого Голицын не пойдёт, и настаивать бесполезно, да и незачем.

Незачем — потому что главное Голицын сказал между строк, и я это вычитал. Глебов в своём